А на сцену вбежал режиссёр, закричал: «Юбилейный спектакль — и — сенсация: автор пришёл! Тот таинственный автор, исчезнувший после премьеры… Ведь не смог отыскать ни один журналист! И пришёл — пятьдесят лет спустя».
Старичок. Небольшой, весь иссохший. И глаза, как две чёрных дыры. Смех утих. «Я когда-то считал: деньги — всё. Продал театру свой труд. Передал все права. Деньги есть. Жизни нет. Потому что писал я не фарс. И не драму. Трагедию… Всё». Повернулся. Ушёл.
Большинство не услышали — или не поняли. А потом — два комичных падения Зевса, беготня Афродиты с сотрясеньем телес — и опять общий смех и овации.
Но я видел других. Не скрывающих слёз. И сам был среди них.
Старик Державин благословлял. Он стоял — с орденами, с простёртой рукой — и читал — для страны и для Бога. Звон металла в словах, гром времён — и кипящая мощь водопада, и безмерность Творца, и раскрытость гробов — и чеканная краткость и ёмкость строк про реку времён. И всё это в единой поэме. Равной Данту по силе. Он явился в мой сон, вторгся резко и мощно, как имеющий право, — и ведь вправду имел. Я недавно читал его строки, восторгался — и плакал навзрыд, что такое ушло. Сколько глыбистой мощи заложено в нём — не лощёной, блестящей — первозданной, глубинной, сотворённой из буйства стихий, ощущения бренности жизни — и единства с бессмертьем Творца. И явился он, вызван слезами, и читал вдохновенные строки — и, проснувшись, я в бешеном темпе заносил их на лист за листом — чтобы только успеть, не забыть. А потом — чтобы было! — не прося никого, снял последние деньги, заплатил за изданье — добавив за срочность! — и вот она, книга! Предыстория, сон — и — Державин… Посмертные строки.
…Что тут было! Озверевшие критики, вопли: «кощунство!», «оскорбленье величия!» — слава богу, не Рим — не казнят!.. Но обгадят. Кое-кто и хвалил — но весьма осторожно, со словами: «Ну зачем подражанье Державину выдавать за него самого? Видно, автор желает вниманье привлечь?» Да такого мерзавца — на дуэль, батогами, плетьми на конюшне!.. Только вдруг проняло. И подумал: «Неужто правы? Графоман, сумасшедший! Сонный бред посчитал за стихи — да ещё приписал их кому…». А тираж не скупить, чтобы сжечь — разошёлся… И стыдней, и стыдней. Что же! Окна заклеил, открыл газ, лёг — и пачку снотворного в рот. И вдруг — грохот миров, звон металла — и Державин предстал предо мной. И шагнул вдруг, и обнял, как сына, и слезу уронил, и промолвил: «Спасибо!» И я вышел из сна — нет, не вышел — рванулся, ломая могильные плиты, встал из тьмы забытья, вышиб с грохотом окна, закрыл газ, изблевал смертоносную гадость — и читал вновь и вновь с восхищеньем слова, честь внесенья которых в поэзию мира мне доверил Державин. И не мне — моей жалкой руке, удостоенной милости их записать.
Теперь я читаю Библию.
Тем летом в Одессе стояла жара. С моря воняло. Мать кричала отцу: «Выходи осторожно! За дверью — рой мух. Не дай бог, он ворвётся сюда!» Вы представьте: огромный мохнатый свирепый Рой Мух — да куда до него людоедам, вампирам! Привиденья, скелеты — ничто перед ним. Я дрожал перед дверью. Меня силой тащили гулять. Упирался руками, ногами, орал. Но в семь лет не отбиться. И когда волокли через пасть коридора, мухи грозно гудели, словно чувствуя: рядом — Рой Мух. Он ворвётся, сожмёт волосатой ручищей, втянет в чёрный провал меж клыков — и сжуёт, истекая слюной. А на улице я облегчённо вздыхал — почему-то считал, что он только внутри, в коридоре. А домой возвращаться — тот же ужас опять. Представляете, сколько хлопот: и из дома не выгнать, и в дом не загнать! Оплеухи, ремень — было всё, хотя прежде и пальцем не трогал никто никогда. Я бы лазил в окно, но четвёртый этаж… И когда уходили родители, тоже дрожал: вдруг сожрёт их Рой Мух. И с восторгом встречал — только прежде с разбегу захлопывал дверь — чтобы он не успел заскочить!
В общем, я исхудал, и родители спали с лица — и грозили инфаркты, инсульты, психушки. Только вдруг — разрешение ехать в Израиль. Оказались в Нью-Йорке — но тем лучше: океан переплыть Рою Муху — никак! Я представил, я видел во сне, как он плыл, волосатый и страшный — и тут налетела акула. Он огромными лапами сжал её, стал пожирать — только тут налетела вторая — и третья. Откусили ему руки, ноги — а потом всё закрыла громадная стая акул. И я жил, навсегда отшвырнув Роя Муха.