А начальник краснел. Снова выстрелы в воздух — и смех — заглушающий выстрелы смех. Не побег и не бунт — мы стояли на месте — только рты хохотали — попробуй, заткни! Вновь приказ: „Прекратить!“ — и движенье на вышках: пулемёты — к стрельбе… Не посмеют… И смех продолжался, летел. И — огонь! Пули врезались в землю за несколько метров до нас. И опять: „Прекратить!“ Только хохот летел — так качают вагон, чтоб свалиться со всеми, с охраной — к чертям! А на вышках чуть сдвинут прицел — и не в землю — на нас. И, похоже, начальник готов, но и мы — до конца!.. И тут Яшка издал некий звук — ртом — но будто не ртом. И волна понеслась — и мы все — этот звук. В знак презренья к ним всем, в знак победы над ними… А потом — тишина… Всем досталось потом, но победа — за нами».
…«Ну а Яшка?» — «Вокруг стукачи. Кого знали, кого-то и нет; но никто не донёс. Понимали: узнают — на нож. Кто и как — неизвестно. На нож».
Он поднялся. «Выпить нечего. Просто почтим». И мы встали. И он протянул небольшую, но крепкую руку. И пошёл — невысокий, седой и прямой.
И нам не было жалко, что мы не успели домой.
Однажды маленькая птичка, сидевшая за окном, напела мне сказку. И я вам её расскажу.
В старом-старом Китае жил император. Был он старым и мудрым. И грустным, И справедливым. А в Китае считали, что душою владыки связуется Небо с Землёю, что он вносит гармонию в мир. Он так тоже считал. И вносил.
Но, как каждому императору, приходилось ему воевать, И судить. И казнить. Приходилось. Ибо в мире гармонии нет. Приходилось. Ради этого мира и гармонии в нём. Потому он был грустен. А страна — весела — насколько это может быть со страной.
И в счастливой стране бывают изменники. И однажды к нему привели одного. Посмотрел на него император — и совсем стал печален. И придворные с грустью увидели, как он немолод.
Император сидел и смотрел. И изменник стоял перед ним. Да, изменник, предатель — но мастер, Несравненный. Великий. Чьи созданья украсили мир. Чьи творенья любили светила — и люди.
И сказал император — и казалось, не он, а печаль говорила устами его: «Всё забудут. И нас, и страну… и его. А творенья его будут жить. Пусть живёт. И творит». И неслышно добавил: «А потом и творенья исчезнут». И время шепнуло: «Исчезнут».
И мастер склонился пред ним. И ушёл. И творил. И из пламени горна и пламени духа — из огня и металла — создал птичку. Маленькую. Может быть, даже невзрачную. Но вложил в неё всю благодарность, всю душу. И принёс императору. И сказал, что она будет пеньем ласкать его душу, а душою своей защищать его жизнь. Улыбнулся император, но птичку взял, и любил, и держал при себе. И порою, закрывшись в покоях своих, с осторожностью брал её в руки. Трепетали нежные крылышки, и чудесные чистые звуки уносили владыку от бед и забот. И казалось, что пёрышки птички, из тончайшего пуха и неведомых грёз, невесомо и нежно касались души и ласкали её. А придворным, проходившим мимо императорских покоев, средь больших государственных дел как-то чудилось вдруг, что бессмертное Небо играет на лютне. И в подобные дни они были добрее.
А мастер ушёл в монастырь и достиг, говорят, высоких ступеней просветления. Но при этом творил, чтобы милость владыки была не напрасной.
А потом пришла Смерть. Тихо, неслышно вступила она во дворец, проскользнула мимо охраны — и вошла к императору. Поклонилась почтительно, низко — даже Смерть уважала его! — и взмахнула копьём. И ударила в сердце. Но маленькая птичка заслонила собой повелителя великой страны. И пробило копьё пушистое тельце — и упало оно искорёженной кучкой металла. И взял император птичку в руки, и погладил дрожащей, но тёплой рукой. И она еле слышно пропела ему прощальную песню. И заплакала Смерть. А нечасто услышишь рыдания Смерти.
А прощальная песня летела, и рука императора гладила птичку — и их души сливались в одну — и с последнею трелью вошли в тело птички. И закончилась песня, и птичка умерла. Последний раз вздрогнуло нежное тельце. И последняя трель, нежная, словно лобзанье цветка, и печальная, словно закат навсегда уходящей луны, перестала звучать. И пришло время Смерти. Только Смерть опустила копьё, отвернулась и вышла. В этот день в мире больше не умер никто.
Когда придворные вошли в императорские покои, то увидели бездыханное тело владыки с искалеченной птичкой в руках. Кому нужна мёртвая птичка? И новый император велел переплавить её. Кто мог знать, что в разрушенном маленьком тельце живет душа императора. Да и если бы знали…
И расплавили птичку, и плоть её стала металлом. И крупицы её вошли во множество разных вещей. И душа императора, слившись с душой этой птички, продолжает хоть немного охранять гармонию в мире.
И есть странные люди — знатоки старинных вещей, — которые ищут предметы этой эпохи. И живут среди них, надеясь, что частицы металла с душой императора есть в этих предметах — и хранят их владельцев.
И есть человек, ищущий несгоревшее — так он считает! — сердце птички, где хранится душа и любовь — чтобы вернуть его миру.