А потом приходил человек — и с законом гармонии шёл, созидал, огранял — и не глыбы, а храм, не неистовость — строгость и ритм, и в безмерности — мера, и средь хаоса — смысл. Боль, введённая в рамки, мощь в пределах границ.
Но врывался другой — и вдруг камень гудел, неподвижность пылала внутри — незаметно для взора, но внутренним взором видна — и под гладкостью контуров дыбилась мощь, заточённое рвалось наружу — и под строгостью храма гудела стихия — и пылала как ад — в гармонических с виду словах — и взрывала слова! И багровая магма впивалась в мозги, прожигала до дна — и усиленный внешней гармонией смысл был громаднее прежней стихии.
И в единстве классических форм и безумья стихий шёл поэт по колено, по пояс, по грудь в поглощающей магме — и в неистовстве слов воздвигались и храмы и горы, прорывалась и вновь застывала незыблемость форм — и в последних, громами кипящих словах задрожали планеты и звёзды — но кипящая магма обрушилась в рот, поглотила слова — и искать их нам снова и снова. Не затем, чтоб найти. Чтоб искать. Чтоб творить, превращая гармонию в мощь, а неистовство мощи — в сверкание новых вершин.
Смерть и страх. Жизнь, хотящая жить — только зрящая смерть. И спасения нет! И желанье спастись, и из общего страха возникнувший бог — есть он, нет — но дающий надежду на вечность. И — ушедшие в веру — во множество вер — сотворяя мольбы, книги, храмы, иконы. И в словах человечьих возопила вся жизнь: «Жить! Не сгинуть! Спастись!» Выли травы и звери, твари вод и высот. В каждой клетке, молекуле — крик: «Жить! Спастись!» И всё гибнет, крича — и, надежду вгоняя в слова, человек вопиет и считает: «Услышавший есть. Он спасёт. Бог, вселенский закон — важно ль, как называть, но он есть!» И в словах, храмах — связь с тем, кто есть. Но ржавеют слова, размывается смысл — и теряется связь. Есть молитвы и храмы, есть обряд — но за ним — пустота. Распаденье на атомы, прах. И кричит человек, и вся тварь вопиет. Но бессмыслен взывающий глас. Нет ответа. Надежды, спасения — нет. Ищет, ищет, крича, человек, раздирает незыблемость стен. Пальцы — в кровь — только рвётся незнамо куда, только хрипло орёт неизвестно кому. А услышит ответ — отметёт, как обман. Крик то глыбист, коряв, то изыскан до боли, до готовой порваться струны — из рыдающих нервов струны. И в рыдании — тонкость и мощь. Что пред ними спокойствие веры! Раздирается сердце — и кровь застывает в гармонии форм, но в гармонии — ужас и крик. Невозможность надежды — и страсть, исступлённая страсть к достиженью её. Крик, впитавший рыдание трав и хрипенье зверей, клёкот птиц и шипение змей — и все звуки — одно: «Пощади! Воскреси!» И ни слова в ответ — только эхо, и эхо, и эхо — и в бессчётности звуков — бьющих сверху и снизу, бьющих с разных сторон — изнутри и снаружи — искажённых, потерявших осмысленность звуков, — создаётся иллюзия бога — и рыдает её отразивший поэт, добавляя рыдания в общее эхо.
В детективах разгадка — в конце. Оказывается, незадолго до возникновения этого жанра подобный приём использовал Лермонтов в «Герое нашего времени». Идеи витают в воздухе!.. Хотя, конечно, перенос разгадки в конец использовался различными авторами и раньше.
Ларчик с хитрым замком — и даются ключи — и уж кажется — щёлк! — и раскрыт — и недобро, кроваво блестят средь серебряных слитков рубины — только это обман. А под несколько грубым, неведомо как оказавшимся здесь боевым пистолетом — вправду — ключ. Настоящий, способный открыть потаённое дно и дающийся в руки — только словно укрытый от всех. Словно сделанный так, чтоб лежать на поверхности, оставаясь при том незаметным. А увидеть, поднять, повернуть — и разверзнется бездна — и не ангельский свет, и не отблеск геенны, а простой прозаический луч объяснит, что рубины — стекло, серебро — железяки, демонизм — разъедающий страх, приводящий порою к отчаянной смелости.