Разбойника вели, подталкивая древками алебард. Он горой возвышался над стражей и с презреньем смотрел на толпу. А в толпе говорили: «Как глупо… По-дурацки попался! Истуканом стоял, упираясь руками в картину, когда рядом уж сложены две. Мог давно унести. Небольшие холсты в лёгких рамах. Без усилий — в мешок, на коня — и ищи ветра в поле! И конь ждал. И следы преступленья нашли. Как умело залез в королевский дворец! Не преграда — запоры и стража… А с картиной стоял измождённый, словно целую ночь врукопашную бился с быком. Весь в поту, взгляд безумный. И без боя позволил связать. И сейчас — справедливая казнь. Обокрасть короля!.. И других преступлений хватало. Жаль, король был вчера благодушен, и всего лишь велел обезглавить. Развлечения мало!»
А того подвели уже к плахе. И тут вдруг лицо разбойника исказилось от страха. А ведь знали: бесстрашен. И в бою, и своих выручая, рискуя собой. Только там есть надежда. А здесь? И толпа ликовала: развлеченье пришло. Вот так схватка! Гигант! Распотешил, развлёк! Как дерётся! Силач!.. Отшвырнул ногой стража, напрягся, вскочил, головою ударив другого… Руки связаны… Смелый? Ну, попробуй схвати! Отлетели ещё двое, трое. Только стражники опытны. Ощетинились древками алебард. Сбили с ног, потащили на плаху. И разбойник орал! А потом вдруг замолк. Произнёс: «Отпустите. Я сам». И пошёл, глядя в небо, на солнечный диск, вдруг возникший из туч.
И он помнил, что было. Разработанный план, и заказчик, сказавший, какие картины. Пустяковое дело. И две уже снял. И схватился за третью. А её осветила луна. И разбойник увидел: гора. И сияние солнца над ней. И хотел её снять — и не мог: ведь и вправду — гора. И держал он, как гору, как небо. И не мог отпустить. Мог, конечно же, мог — только он никогда не сдавался! Должен сдвинуть её, унести! И сорвал со стены, и держал её в мощных руках — но не сдвинуть никак. Ведь — гора! И нельзя отпустить — пробьёт Землю насквозь! И боролся всю ночь. И, измученный, взят был охраной… Вот что значит художник! Создал гору — и заставил поверить в неё. А сейчас — смертный страх — без надежды, без веры — и животный, отчаянный крик: «Не хочу!» А потом — этот луч, возвративший к картине. К бесконечному небу над ней. И к зовущему свету. Заслужил ли он свет? Может, нет. Но свет есть.
И склонился он к плахе. И луч солнца исчез. Но он верил: есть свет.
И ударил палач.
Рожи. Они ухмылялись с экранов, кривлялись — бесстыдно и нагло — казалось, плевали в лицо. Нет, конечно же, только казалось. Они ж на экранах. Не рожи — одна — на десятках экранов, заполнивших стену — осквернивших её, испоганивших всё, чем была она раньше. Раньше… А было ли «раньше»? — Да, было! И стояли они, эти книги — в мире полок и стен — в мире, шире Вселенной! Они жили — в пространстве, наполненном мыслью — вдохновеньем творцов, создававших их души — продолжением душ их творцов — пусть истлевших в земле, обратившихся в прах — но оставивших мысль. Мысль рвалась со страниц, билась в стены томов — в переплёты — и металась в пространстве — в столкновении мыслей и слов — а порой проникала в глаза — не на рожах — на лицах, и дрожащие буквы молили: «Возьми нас, возьми!» — и порой кто-то брал — и читал — и любил эти буквы. Буквы… мысли… слова… — их не стало. Вместо них — эти рожи — их пасти, готовые взять этот мир — и сожрать — и извергнуть поганою массой.
Но книги не умерли сразу. Пусть убрали тела их, но мысль — мысль жила — в стенах, в воздухе, в окнах — мысль жила — и рвалась — в пустоте кинескопов — билась в стены экранов — стеклянные, прочные стены, средь пучков электронов, раскалёнными иглами — в мысль! — мысль кричала от боли, мысль рвалась — и порою на гладкой поверхности рож возникали морщины — это мысль прорывалась наружу — не помеха, а мысль! Мысль — помеха? Разумеется. И кто-то безликий — с рожей, гладкой, словно поверхность экрана — подходил и подкручивал ручку — и мысль исчезала. И пучки электронов кромсали её — беспощадно. Безжалостно. Насмерть.
Прочь — из храма глумленья! В дверь! — а там — другой зал. Вот они, вместо книг — машины для стирки белья. Хорошо хоть, не унитазы. Прочь! И последний плевок — прямо в душу. «Учредитель — общество книголюбов». Прочь — от рож, убивающих мысль — в мир… убивающий мысль.
Это камни кричали, обретя свою сущность и смысл, необтёсанность, глыбистость, мощь. Не в изысканном слове, а в рёве, в перекатах громов, в столкновении скал, в раздробленье незыблемых глыб, в вулканических взрывах, в раскалённой прорвавшейся магме, поглощающей жизнь, воздвигающей горы. И вошли они в мозг в своём истинном виде, не познавшем резца — и утёсами слов шли в стихах исполины — и трещала земля, из глубоких следов били гейзеры или вулканы — а порой набухало, взрывалось опять — и неистовство слов разрывало трепещущий лист.