И тогда я вскочил — и в проём — и уж в зале ищу — как собака, ищу — чтоб вцепиться, втащить, о прощенье заставить молить — на коленях молить! Неужели ушёл? Он не должен уйти! Здесь он, здесь! Да, часы пронеслись — но он здесь! И искал — и увидел. Схватил, потащил. Тот ответно схватил, ловко выкрутил руку, и, прижатому к стенке, прошипел: «Что, сдурел?» Только так я ответил: «Пойдём!», что пошёл — без вопросов пошёл. И вошли — и лицом их к лицу!.. Только там — пустота. Убежала. Зачем? Неужели решила: удрал? Как последний подлец!.. Боже мой! Я же предал её. Как мальчишка, дурак, сгоряча. Не сказал, что вернусь, чтоб ждала. Руки ей целовал, как Иуда. Подлец!.. И вот тут я обмяк, и почти повалился на стул, и схватился за грудь… Под язык! Но, похоже, что зря. За предательство — кара. Сдыхай! И вот тут: мысль — не мысль — смутный образ: она. Видел, видел её — краем глаза, в зале, возле картин. Трепыхаясь в железных руках — уловил тень движенья — и вдруг понял сейчас: да ведь это она устремилась помочь. А потом, увидав, что не надо, ушла. Может, видеть его не желала, не считала достойным узнать. И мне тоже молчать? Всё же исповедь, тайна — хоть я и не поп. Извиниться? Сказать — обознался? Только он — боевой офицер и разведчик, и сам рвался на фронт из больничного рая. И своих подчинённых берёг. Не могу до конца презирать, хоть во многом он гад! И, каким бы он ни был — пусть знает о ней! И я что-то ему расскажу — хоть, конечно, не всё… Рассосалась таблетка, остыл. Он с волненьем смотрел: «Чем помочь? Может, вызвать врача?» — «Подожди. Посиди. Отойдёт — объясню» …И к портретам повёл. И, смотря на портрет, в рассечённое шрамом лицо, а порой — на него — объяснил. Он стал бледным, уверенность спала с лица — и такая вдруг боль заструилась из глаз! И тяжёлый, большой человек вдруг упал на колени, — я б не стал — это слишком картинно — но такой уж он был, — и поклоном земным поклонился портрету — и не крикнул, а выдавил слово: «Прости!» …И простила она. Словно что-то мелькнуло в лице — и ещё стал иконней портрет — и добрей и живей всех икон. И ещё с большей силой тянулись обрубки людей в оживляющий свет — с фронтового рисунка напротив. Я теперь понимал, кто они. И я знал, что в их страшных, обрубленных жизнях, в искорёженных лицах с глазами и без — под завалами грязи и мрака трепетал огонёк, не давая сомкнуться всевластию тьмы. И, пока он стоял перед ней, я без слов отдал долг человеку с резким, властным лицом — и, слегка склонив голову, в мыслях молвил: «Спасибо!»
И ещё померещилось мне: два портрета глядят друг на друга, но меж взглядами — меч — как в старинной легенде. И сломать его б к чёрту, тот меч! — и ломается, может, сейчас… Театрально всё слишком — для того, на коленях! — но и вправду я чувствовал — что-то ломалось — и барьер между взглядами падал. И, казалось мне, шрам на портрете исчез. Оставался, наверно — только я его больше не видел. Я не мистик — но, может быть, Фёдор сидел между нами, слушал исповедь и понимал. Хоть всё — сказки, но верю: сидел. И не мне говорила она, не случайному встречному, а ему. А я слушал, я ей не мешал говорить — значит, сделал хоть что-то хорошее в жизни!..И спасибо за это им двум!
К нам уже подходили — и мы молча ушли — и на выходе вновь, обернувшись, взглянули на них — чтоб в обрубках оставшейся жизни отражался их свет — и те двое, мы знаем, ответили нам. И ещё раз спасибо им двум! И художнику, влившему отблеск их душ в сочетанье штрихов на листе.
«Я смотрю, вас заинтересовала эта книга? Да, издание старое. Только дело в другом. Эх, напомнили вы мне одну историю… Улыбаетесь? А, понятно. Волос, застрявший между страницами — и уж явно не мой!.. В вашем возрасте мысли естественны. Не смущайтесь — понятные мысли, да и книга способствует — „История кавалера де Грие и Манон Леско“, не так ли?.. Ошибаетесь вы, молодой человек. Этот волос не женский, а история… В какой-то степени и впрямь романтическая, хоть она не моя, а владельца книги. Да-да, томик тоже не мой, и в живых ли владелец — не знаю. А интересно бы с ним сейчас встретиться!