Я в театре. Программка в руках — только с жирной чертой, а над ней рукописно — другая фамилия. Арестован? Но нет: вот он в зале сидит — и мне видно лицо. Гаснет свет — но я вижу сквозь тьму. Не на сцену гляжу. На него. Достоевского б вместо меня… Инквизитора б лучше, пожалуй. Здесь такое боренье в душе, что сам дьявол бы плакал над ней и метался, не зная — бросить в ад — или всё-таки в рай? И я тоже метался душой — и очнулся от боли в руке: треснул хлипкий, сжимаемый мной подлокотник. Как же вовремя он! До антракта немного — а мне надо актёра поймать и беседовать с ним. Может, это опасно, он уже под прицелом — и меня за контакт с ним возьмут — но я должен беседовать с ним! И в антракте — его за плечо: «Я такой-то. Разрешите задать Вам вопрос: „Почему не на сцене?“» Он свирепо взглянул: «Потому!», — и хотел отойти — но тогда я с ехидцей ему: «Что, Валерий Иванович, завидно? Роль отняли — и Вы, словно грешник в аду, полыхаете злобой? Дьявол — вилами в бок — и кривится лицо — и готовы соперника сгрызть! Наблюдал я за Вами. Экземпляр!» Врал я, врал! Здесь не зависть — другое. Но я должен заставить его говорить! Он взглянул — и как шашкой от шеи до пояса — вмах: «Ах, ты гад! Над упавшим глумишься? Трупоед!» А потом вдруг застыл, изменился в лице. «Погодите… Это ж Вы. Автор умных и честных статей. Почему так со мной? Непохоже на Вас. Или только в статьях Вы такой, а на деле — последняя дрянь?.. Впрочем, мне ль обвинять хоть кого?» Он согнулся и жалко пошёл, как подбитый — да нет, не орёл, а неведомо кто. Я шагнул вслед за ним и по-дружески обнял за плечи: «Извините, коль что-то не так! Я вчера видел Вас, восхищался игрой — нет, неправда — жил ей! Я о Вас написал — будет в „Правде“ статья, может, выручит Вас. Образ Щорса, героя, столь сияющий в Вашей трактовке…» — и тут вдруг он, как зверь, поглядел на меня. Я подумал: убьёт! Не поможет и бокс: зубы в горло, и кровь — в потолок. Но сдержался актёр, прохрипел: «Что ж, пойдёмте. Нужен образ героя? Накормлю так, что пасть затрещит».
Мы из театра — скорей на пустырь, чтобы не было лишних ушей. Жестяные бочонки. На одном я сижу, со второго он встал — нет, вскочил, зашагал, захрипел: «Биографию хочешь мою? Получай! Расстреляли и мать, и отца. Беляки, как писал? — Нет уж, батенька: Щорс. Сеновал, щель в стене — и я вижу, я рвусь — только тётка Маланья прижала к себе, рот заткнула, хоть всю искусал — ну и вырвешься разве в семь лет?
А потом — что ж: советская власть. Жил, как все. А обиды списались: война… Стал актёром. И вот — эта роль. Шанс: мне — главная роль. Подходящий типаж. Зависть всех. Были б взгляды ножами — весь бы кровью истёк. Только встал я, сказал: „Не могу. Не берусь“. И себя уважал в этот миг. Режиссёр заорал: „Вон из театра! К чертям!“ И я вышел, и был я орлом… Ну, не скажешь, что пепел Клааса — но всё ж что-то кричало: „Я прав!“ Театр — к чертям, всё — к чертям!.. Но я прав.
В дверь — звонок. Режиссёр! „Две недели даю. Или Щорс — или театра не будет вообще. Никогда и нигде. Все дороги закрою. Меня знаешь. Смогу. Как сказал, так и будет“. И ударила дверь, как о плаху топор.
Ох, как мудр режиссёр! С этой мудростью в ад бы ему — палачом! Не какие-то жалкие вилы, сковородки на сильном огне — здесь душевные муки такие, что уж лучше — кипящий котёл!»… Я скептически хмыкнул: «Так уж прямо и лучше?» «Не ловите на слове! Ну, актёр, экзальтация — что-то могу приукрасить, раздуть… Только суть Вам ясна… Я неделю ходил, как герой. Не ходил, а летал. Я пожертвовал всем — ну, не жизнью — актёрской карьерой. Сила есть — так хоть в грузчики можно, да и ум неплохой — и получше работу найду. День восьмой, день девятый — метанья: брал Шекспира, листал — и я Гамлет на сцене, и я Макбет и Ричард! Путь открыт — а я сам закрываю его. Бог ты мой, что творилось в последние дни! Шестерёнки часов, словно пилы, терзали меня. Вот действительно ад! И стена, и проклятая щель — и родители, Щорс — и стреляет, стреляет он в них!.. И стоит искуситель, и кричит: „Отрекись! Вот успех тебе, слава, любовь зрителей, лучшие роли, занесенье в анналы!..“ Цена крови. И я согласился принять.
И иудой поганым пришёл я в театр. И схватился за шанс, и играл эту роль — и Вы видели — с блеском играл! Гамлет ждал впереди. Ричард сыгран уже — и как сыгран! А кому, как не мне, негодяю, играть?» — «А что пепел Клааса?» — «Что, по-вашему, — должен орать: „Пожалейте меня!“? Ненавижу таких! Перед тем, как убить, говорят: „Тебе раз — и конец, а мне мучиться долгие годы, сожалеть, что убил. Так поплачь надо мной!“ Они делают зло и елейно твердят: „Как мне больно так делать! Как душа исстрадалась!“ Да нагадило б в душу подобному стадо слонов — меньше грязи там было б, чем есть. Так что я промолчу… Хоть сказал о себе.