А вчера мне знакомый, рискуя собой, прошептал, что я в списках. Что спасенье — бежать. Скрыться в тихое место, переждать. Включат в списки другого… Да, тут каждый, увы, за себя. А спустя пару месяцев можно вернуться… Может быть… Или бросить театр навсегда иль на время — но остаться в живых. Затаиться и верить: забудут!.. И вот тут — фигурально пока что — кипящий котёл! Уж не знаю, какие там пытки у наших — не господних, но всё-таки псов! — но сейчас — истязанье души. Выбор между душевным разладом и пыткой. Выбрал пытку… Или раньше успею покончить с собой». — «Много слов — только смысл не пойму». — «Смысл простой: в роли Щорса стать Ричардом Третьим! Не меняя ни слова — но чтоб зал ненавидел его! Чтобы те, кто увидят, передали другим… А такую игру не забыть! Детям, внукам расскажут. И запомнят убийцу таким, каким помню его. Подарю ему вечный позор!.. Один раз только выступлю — так, чтоб гремело… Ну, века — не века — но какое-то время. А потом — хоть на казнь!
И я шёл на победу и смерть. А наткнулся на ханжеский взгляд. Режиссёр очень сладко, елейно сказал: „Извините“! — теперь он со мною на „вы“ — „Но пока мы решили Вам дать отдохнуть. Что-то спали с лица. Полечитесь, дружок!“ Приобнял — и за дверь!
Что ж: не сцена — так зал. И сидел я, и, корчась, смотрел, как убийца шагает, летит — не орлом, но сказать не могу, что воро́ной: Пётр Иваныч артист неплохой. Мне что делать? Вскочить, закричать? Захохочут: „От зависти спятил!“ И сидел я, и знал: упустил свой единственный шанс. Даже если сбегу, не посадят, пережду и вернусь — и опять мне дадут эту роль — не решусь. Не рискну. Будет снова убийца орлом, а я тварью, иудой… Ну, а может, решусь? Дай мне шанс, пошли в „Правду“ статью! — может, всё же удастся сыграть?» — «Ничего не удастся! Почему до сих пор не сыграли? Наслаждались успехом, деньгами, поклоненьем толпы. А теперь, как припёрло, вдруг решились. На прощальный плевок, так сказать… Не рискнёшь. Заробеешь! А посмеешь-таки, цена этому — грош! Не рискуешь ничем. Так и так — помирать. А осмелишься всё же — всё равно уваженья не дам. Крысе, загнанной в угол? Не дам!»
Может, слишком жестоко. Но ведь бил и себя, и его. Тоже — дьявол внутри. И я тоже не смею его выпускать. Я — иуда, как он… Он, наверное, чувствует что-то — потому обратился ко мне. И вообще, провокатор, наверно. Хочет выкупить голову — скажем, моей головой. А моей не удастся — другой. Да пошёл он к чертям!.. И уже повернулся уйти — но — рука на плечо. И не врезал я сходу. А жаль! А он прямо шипел: «Слушай! Веришь — не веришь — но я расскажу! Почему до сих пор не сыграл?.. Перед кем? Перед сбродом — пускай областного масштаба? Нет уж: если играть — так в Москве, перед взором вождей! Пусть сидят, как в аду, как в кипящем котле! Пригласили б наш театр — после Вашей статьи — и вот тут я б сыграл!.. Я сейчас не боюсь. Донесёте?.. Простите — оскорблять не хочу. Просто знаю: вы тоже боитесь — как и я, как и все. Это я на мгновение страх потерял — от испуга. А что дальше — как знать?.. И решился бы выступить, нет? Перетрусил бы, стоя на сцене — или вправду бы плюнул в лицо? Вас тогда бы подвёл под арест — за статью обо мне. И всю труппу подвёл бы. Вот так!.. Режиссёра б подвёл. Вместе — к стенке! Так и надо ему!.. Утешения, знаете, мало… Ладно… Вам рассказал. Вам решать. Честь имею». Театральный поклон. И он — прочь.
Что мне делать, как быть?.. Всё металось в душе. Слать статью или нет? Я шагал между бочек, разбитых бутылок, кусков кирпича, я сжимал кулаки, разжимал. Смятый воздух, крича, вырывался из рук, растворялся в пространстве и, вдыхаемый мной, ядом кобры впивался в мозги. Страх. И честь журналиста. Наплевав на неё, сознавать, что статья насквозь лжива — и-таки посылать?.. До сих пор не топтал свою честь. По заказу писал, и не раз — но писал от души — и лишь правду. А когда понимал, что придётся солгать, наплевать себе в душу — уходил. Делал так, чтоб работу давали другим. Борзописцев немало… Страус? Голову прячу в песок? Да! Но пишу — и не стыдно за то, что писал. И сейчас — подтвержденье: уваженье актёра… И за это платить?.. А прекрасная вышла б статья! Прямо вижу её… В юбилейном собранье трудов — настоящий алмаз. Лишь собранья не будет — как не будет меня. Вот сыграет актёр пред вождями, втопчет в грязь — в лице Щорса — их всех, — и нас к стенке: режиссёра, его и меня — и всю труппу!.. Не решится Валерий Иванович. Струсит. И в Москве, перед взором вождей, сам терзая себя, вдохновеннейше выдаст им Щорса. Гром оваций — и ливень наград… Мне ж — собранье трудов — и хвалы за статью… Ложь в статье? О ней знаем лишь двое. Оба будем стараться забыть. И какая тут ложь? Преотличнейший Щорс. А метанья души создадут таких Гамлетов, Ричардов, Макбетов! Да и я напишу своих «Бесов»! Так попрут из души!