Слать статью или нет? Ну, судьба, помоги! Ну, избавь от решенья, избавь! Появись кто-нибудь, напади! Отобьюсь — перст судьбы: посылать. Ну а нет… Появись!.. Только нет никого. И от злости я в дуб — кулаком!.. Боль в разбитых костяшках остудила мозги. Надо в номер идти. Высплюсь. Утром решу… Ничего не решил. Ричард Третий, Иуда метались в мозгу, хохотали, глумясь — и залил их спиртягой, и крепко залил!
В результате — ни «Правды», ни статьи, ни профессии. Нет, работаю где-то: жрать надо. Мысли больше — простые. А другие нужны ль?.. И зачем его встретил, зачем?.. Или всё ж не его?.. А не всё ли равно… Только больно, что плюнул мне под ноги он, потому что не вышла статья… Как же больно!.. И как стыдно молить хоть себя, хоть кого-то: «Пожалейте за боль!» И спасибо судьбе, что сейчас не дала мне молить. И не буду, не буду искать, умолять о прощенье! Может, он, ещё больше измученный жизнью, простит… Не могу, не хочу!.. И как стыдно подумать, что, наверное, буду искать…
Банда ворвалась внезапно. Крики и пламя, и выстрелы с разных концов. Пулемётный огонь, грохот взрыва, пресёкший его, — и чудовищный топот копыт, раздающийся всюду, и спасения нет — и они уже здесь — и проносятся чёрные тени, и кричат, и полоски металла, блестя, рассекают их жизнь. И огонь отражается в конских боках, и глаза лошадей и людей полыхают огнём — хоть бы мимо они, хоть бы мимо! Пронеслись… Только следом — другие. Сапогами, прикладами — в двери — и одни отпирают из страха, а другие дрожат под их хрупкой защитой, ожидая расплаты за то, что не отперли сразу. Сапоги — по ступеням — наверх — и удар в мою дверь! — и второй — и непрочный запор отлетел, и громадный, с наганом в руке, впрыгнул в комнату — и на меня! Что-то врезало в скулу, и, когда я очнулась, он уже навалился, хрипя, и одною рукою рвал мне юбку, а другой зажимал мою руку и рот. Я пыталась рвануться — но он был тяжелее могильной плиты — и чудовищный запах в лицо — от гниющих зубов и вонючей махры! Я — свободной рукой — по спине, по лицу — а он только хрипел и срывал с меня ткань. Руку в сторону — нож для разрезки страниц — и в него! И ещё, и ещё! — и обмякшая туша на мне, и вонючая масса — в глаза — почему-то его стало рвать — а когда я пыталась столкнуть, то весь бок был осклизлый и липкий — но я всё же толкнула его — и к воде! Быстро — гадость с лица, в руки — нож и наган — и — по дереву вниз, из окна, и бегом, закоулками — прочь.
Я бежала незнамо куда, только ноги-то знали! Шум куда-то исчез, свет из окон и тени домов — далеко позади, и вокруг — никого — только чаща и ночь. И тогда я упала, прижавшись к земле, и из глаз полилось — и не только из глаз. Смерть и ужас текли изо рта, как из пасти убитого мной, и тряслась я и выла — но почти что беззвучно — чтоб никто не пришёл на мой вой. И наган был в руке, и стрелять я умела — ведь когда-то давно, в незапамятной жизни — а прошло-то лишь несколько лет — мой отец для забавы показывал мне. Не пришлось.
Плач утих, и поблизости был ручеёк, чтобы смыть грязь и скверну. И — что было совсем уже чудом — оказалось, я в спешке схватила, совершенно не помня того — платье, юбку и даже платок — и теперь могла сбросить всю гадость с себя и накинуть одежду, не знавшую мерзостных рук.
Свет луны заменял мне огонь, и я, крадучись, шла вдоль тропы, прижимаясь к деревьям и готовая юркнуть в их чащу или выстрелить в каждую тень, что рванётся ко мне. Не рванулся никто, а тропинка упёрлась в поляну. Посредине — сарай или дом, или что-то ещё — и ни звука, ни света. Я, тихонько подкравшись — вперёд — и, готовая выстрелить, — в дверь! Никого. Пустота. Кучи сена в углах. Я зарылась в одну — чтобы, если войдут, не заметили сразу — а заметят потом — уж на нескольких — пуль мне достанет.
Я спала. Забытьё, отвлеченье от гнусного мира — и толчок! Шум в двери, и нетвёрдой походкой, слегка ковыляя, кто-то грузный ввалился сюда и упал на ближайшую кучу. На мгновенье — огонь. В тусклом свете горящей бумажки — грубоватая рожа над раной в ноге — а потом — слабый вздох облегченья: «Не страшно». Видно рана была небольшой. Слабый шелест бинтов. Тишина. А потом — тихий плач — не от боли — уж я понимала. Сильный грубый мужчина грыз себя, укоряя за смерть — только чью — я никак не могла осознать. «Я убил их! По дури моей положили таких замечательных хлопцев! Я виновен в их смерти!» Он качался, как старый еврей на молитве, и стонал, а потом повалился на сено, и дощатый непрочный настил задрожал, отвечая рыданьям.