И ещё: я — не мистик, но фантастику с детства читаю. Даже то, что сейчас называется „фэнтези“ — тоже порой — хоть обычно там чушь. Ну, так вот Вам идея: всемогущий творец, созидатель бессчётных миров — вновь спешит — созидать, разрушать, перестраивать. А наш крохотный жалкий мирок притулился на ноге у него и сидит. Дальше — то же, что я говорил о себе. Вот такая фантазия вместо Парижа. Как там: „Париж стоит мессы“? А фантазия стоит Парижа — а уж как насчёт мессы — не скажу: не католик. И не протестант». — «Не жалеете Вы? Ведь к „прихватизации“, к делёжке пирога Вы уж были на пенсии и отхватить ничего не успели. А на нашу-то пенсию — по заграницам не очень разъездишься. И во Франции Вам не пришлось побывать — да и вряд ли придётся». — «Не пришлось. И жалею. А тогда чуть с ума не сошёл! И кондратий едва не хватил… Ненавидел себя, ненавидел букашек, Париж. В общем, было хреново. Но чем дальше, тем меньше жалел. Замки Франции, Лувр — всё я видел: репродукции, фильмы. А что шмоток тогда не привёз — да кому они к чёрту нужны? Ну, пилила жена, дулась дочь — шмотки им не привёз — ну и что?.. И подвёл я тогда лишь себя. Подводил бы другого — всех букашек бы к чёрту! А себя — мне решать. И судья себе — я. Приговор: „Оправдать!“».
«Я тогда бы Вас вправду не понял. А сейчас, как ни странно, проникся… Вот живём, ожидая незнамо чего. Ожидание электрички — образ жизни. Так торопишься, мчишься: пыль в глаза, сердце лопнет вот-вот — и уже добежал — а одна уж ушла, на другую спешить ещё рано. Ждёшь, живёшь, наслаждаешься жизнью — как сейчас. Ожидая последнюю, можно сказать, электричку… Наслаждаться, однако, — никак! Не выходит. Вы тогда вот смогли. Не жалеете всё ж? Уж спрошу ещё раз… Доведётся ли встретиться вновь?»
«Вот не думал, что с Вами возможно о чём-то таком говорить! Наносное уходит. Остаётся закатное солнце — и, наверное, скоро зайдёт. Как тогда для букашек. Им, как нам, умирать. Уже осень. Осталось немного. Коль пригрелись сейчас — как могу помешать?.. Нам ведь тоже осталось немного — а сидим, говорим. Может, кто-то нам дал посидеть напоследок?.. Впрочем, я атеист. Хоть пред смертью поверишь хоть в чёрта — чтоб надежда была!.. Ладно, ладно, шучу… Сами ж всё понимаете… Сложно быть атеистом в конце… И утешиться чем?
…Вспоминается чудный денёк, две букашки на мне — и сливаюсь я с ними, с природой — и мне хорошо. И хочу, чтоб в последний мой день так же было душе хорошо. Не о замках Луары и Лувре прошу — а чтоб слиться мне с миром, лёгкой бабочкой взмыть в вышину — и кузнечик чтоб спел мне прощальную песнь. Хоть не те они оба — тех давно уже нет — но их души пришли бы за мной — и забрали меня неизвестно куда. Я не мистик — но я так хочу».
Я шёл, усталый, средь таких же усталых людей. Окончанье постылой работы — и домой — и забыться к чертям. Вдруг — бурленье в толпе — и, навстречу потоку — какой-то бугай — и второй рядом с ним — чуть постарше, пожиже, — и плечом — мне в плечо. По боксёрской привычке рука устремилась вперёд — и он лёг бы слегка отдохнуть — а тем паче, разит, как из бочки — но знакомое что-то мелькнуло в лице. За оплывшею харей — тонкость черт, слегка хищных, но всё ж благородно-красивых — и трагичный, когда-то ударивший в душу, внезапно возникший излом на губах. Я рванулся: «Валерий Иванович, Вы?» Взгляд — и в нём то ли пьяная боль, то ли боль человечья. «Чёрт тебе Валерий Иванович!» — он плюнул мне под ноги и двинулся прочь. Бугай хотел полезть в драку — но тот потянул его за собой, и они скрылись в толпе.
Мне — за ними?.. Зачем? Он, не он — может, лучше не знать. Но шагал я домой устремлённо, отбросив усталость — не забыться, а вспомнить.
Театр. Хотя не столица, но город немалый. И театр не последний. И задание мне: написать, чтоб спектакль прогремел и в Москве. Слава, премии, званья — отзыв в «Правде» чего-то да стоит! Не Шекспир или Чехов. Воспеванье героя Гражданской войны. И актёр в роли Щорса, как орёл, проносился по сцене — и казалось, весь зал устремлялся за ним. Мощь и пафос, героизм и романтика. Из весьма немудрёной — ведь и впрямь не Шекспир и не Чехов! — пьесы выжато всё. Даже больше, чем всё. Так и хочется: шашку в руку, на коня — и за ним!
Да, статья — от души. Я писал, как скакал. Буквы мчались в порыве, сливаясь в слова, реки слов превращались в моря — и статья — небольшая, но полная мощи — воспевала спектакль и актёра — и героя, творимого им. Можно ехать домой. Через день или два миллионы людей прочитают, поймут, вдохновятся. Только ехать обидно. Так и хочется вновь посмотреть… Посмотрю! Телеграмма: «Прошу ещё день!» — и с досадой, летящей из букв: «Разрешаю».