Вот что он рассказал: «Я попал сюда с первой партией пленных — можно сказать, на открытие лагеря. На торжество — их торжество — на нашей крови. Нас гнали — от ворот к площади, и удары сыпались на наши спины, и собаки рвались с поводков, готовые грызть — до смерти. А на площади нас уже ждали. Когда мы выстроились, я увидел, как кто-то из них — похоже, в большом чине — обвел нас глазами и повернулся к высокому тучному человеку — как я позже узнал, коменданту лагеря — и поздравил его. И тот, радостный и довольный, принял это поздравление, а затем посмотрел на нас. И тоже поздравил. Мерзавец!», — руки старика, такие легкие и бессильные, внезапно сжались в кулаки, глаза блеснули — яростно и непримиримо, и уже не казался он таким серым и жалким. Потом успокоился и продолжал: «Да, произнес он там речь. Был, конечно, переводчик, но мне это было не нужно. Я знал их язык и любил его — раньше. И я слушал. На двух языках — на его и своём — то, что говорил комендант. „Скоты, — говорил он — вам выпала великая честь — первыми ступить на эту землю, а потом первыми лечь в неё и удобрить своими телами. Своими вонючими телами. И вы должны гордиться этой честью и помнить о ней — до самой своей смерти — скорой и неотвратимой — на благо рейха“. И ещё что-то он говорил — но я уж не помню. И вообще мне казалось, что он пошатывался — выпил, наверно, на радостях — а быть может, у меня просто мутилось в глазах — от усталости и побоев. Но то, что он сказал, было правдой — из прибывших тогда все легли в эту землю. Кроме меня. Мне везло. Странно и необъяснимо. Смерть обходила меня, хотя порой была совсем рядом, и смрадное ее дыхание опаляло мне щёки. Да, опаляло — когда мы жгли штабеля трупов и готовы были к тому, чтобы самим лечь в такие же штабеля. И по-другому опаляла — всячески. Но проходила мимо. И я знал, почему. Да, я понял, и понял, что выживу, и сделаю то, для чего я остался в живых. Комендант. Лютой ненавистью я ненавидел его — именно его — он стал для меня воплощением зла. Не те, кто выше — их я не знал и не думал о них, и не жалкие холуи, исполняющие приказы, а он — тот, кого я видел, тот, по чьей воле нас били и истязали. Он — наш палач и убийца! И я знал, почему я живу. Чтобы стать его смертью. Где и как — неважно, но я знал, что убью его. И потому я не удивлялся, что как-то, когда вызывали обречённых, почему-то случайно пропустили мой номер; что когда я уже умирал от голода и усталости, мне досталась работа на кухне — всего несколько дней, но они спасли мою жизнь. И с другими такое бывало, и всё же те, кто попали одновременно со мной — мертвы. Все. А я жив — хоть и не совершал никаких подлостей, чтобы выжить. А комендант? Я видел его и знал, что он — мой, что умрёт он от моей руки. Он обречён. И умрёт — за тех, кого он убил.
Ну, об ужасах я рассказывать не стану — это и так достаточно хорошо известно. И я прошел через всё, и не было страха во мне, ибо я знал, что выживу, что должен выжить — чтобы убить его. А он и не думал, что здесь — его смерть. Знал бы — убил бы меня, как убил тысячи других, закопанных или сгоревших здесь, в этом лагере. В этом проклятом лагере! Комендант. Громадная туша его возвышалась над нашими полуживыми телами, попирая их сапожищами. Он убивал и наслаждался убийством — и властью. Над нами. Сверхчеловеком считал он себя, а нас — стадом, покорным и жалким, но бежал он от этого стада — в день, когда мы восстали. Бои шли уже совсем рядом, и через день — два нас должны были освободить — да только освобождать было бы некого. Нас убивали — чтоб не оставить свидетелей, и горели костры, и пахло паленым мясом, и лопаты вгрызались в землю, зарывая убитых. Спасения не было. И тогда мы восстали. Что-то готовилось заранее, что-то — нет, но восстание удалось. Безоружные, шли мы на автоматы, и гибли — десятками, но добирались, и убивали, и сами начинали стрелять. И видно было, что мы победим. И комендант это понял. Он, командовавший боем, распоряжавшийся ещё уцелевшими охранниками, вдруг куда-то исчез. И никто бы не обратил внимание — не до того было, они ещё сопротивлялись, и нельзя было дать им опомниться — но был я, тот, кто должен убить коменданта. И я бросился искать его, а за мной — другие — несколько человек. Я не знал, где, но ненависть вела меня, и он не мог скрыться. И не скрылся. Мы увидели его, выбегавшего через ворота, уже никем не охраняемые — видно, охранники бросились в бой, а скорее — сбежали. Он оглянулся, увидел нас, и понял, что мы — его смерть.