У вас не возникал вопрос: «Зачем Харону оболы?» Ответ прост и ясен: Харон — ростовщик. Он ссужает оболы разжигателям войн и другим истребителям рода людского. И процент неплохой. И, чем больше убитых, тем выше процент. Так что выгоден рост населения, а затем — истребленье его. И, наверно, есть метка на оболах Харона — только редкий поймёт.
И иудиных тридцать монет, вероятно, оттуда.
Город был мирный. Затерян средь гор, он не ведал войны. Взять в нём нечего. Скалы отвесны, на тропинке три воина сдержат мильон. А самим брать чужое — зачем? Атакуешь, захватишь — на равнину не пустят потом, торговать не удастся — и сиди сыч сычом на вершине — ни красивых одежд, ни хмельного вина. Скукота. А потом прискакал Диомед: «Всем — в поход! Собирают войска, набирают людей — сколько будет добычи! Из других городов собрались. Мы — глупей? Кто со мной?» И пошли — столь манящим был зов. И вернулись — разбиты. И вернулось немного. Диомеда силком привели. Собрались на агоре. И старик Ксенократ произнёс: «Наших павших не принял Аид. Не вручили Харону обол. Пусть вручит Диомед». И собрали оболы — и в мешок. А мешок — Диомеду на шею. Воду в городе портить нельзя — довезли до равнины. И — в болото! До Харона оболы дойдут. Город снова столетья был мирным. И сейчас незлобивые козы мирно щиплют траву средь руин.
Генерал нервно курил. Приходилось решать. Раньше — прикажут — и делай. А теперь командиры — в аду. Он один — над затерянной в бездне планетой. Ещё несколько оборотов — и энергии хватит для скачка сквозь пространство — домой. Занесло после битвы сюда — отдохнуть… Отдохнуть? И здесь тоже война — как всегда и везде. И не надобно знать языки. Очевидно. Именно так: очевидно… Игры словами… Память студенческих лет. Почему-то вдруг вспомнилось здесь.
Вновь взглянул на экран. Увеличил. Лиц не видно — но падают люди — а другие какие-то лезут, громят. Дикари и фанатики. Видел следы. Разрушают чужие святыни. А ведь строили люди! Красота… Даже дома — ценители, снобы — ну, конечно, сквозь зубы — но сказали бы «Да, красота».
Остановить истребленье!.. Может, зря говорят про бодливую корову и рога. Бомба осталась. Одна. Километров на двадцать вокруг всё живое умрёт. И десятки годов — все, кто ступят, умрут. А красе — жить и радовать взор. Чей?.. А важно ли, чей? Будет жить, будет радовать взор. Взор Вселенной — и тех, кто столетья спустя прилетят. Иль придут. Но уже не громить. Созерцать. Восхищаться. Будет память ушедших эпох, превратившихся в прах или пепел творцов — столь ли важно, как здесь хоронили?.. Ну, конечно, заснял всё, что мог, — но ведь это всего лишь куски. А внутренность зданий, шедевры, хранимые там?..
Но решиться непросто… По приказу, во время войны — и решался, и делал. Но сейчас… И летели окурки — и механическая рука тут же швыряла их в дезинтегратор. А красу убивали — и он видел, как рушились зданья, как лежали осколки скульптур среди трупов людей — да, людей! — с виду не отличишь. А какой там геном — надо ль знать?
А толпа направлялась к великому храму. И громадная статуя возле него. Увеличил — и замер. Бог добра, бог вселенской любви — кем ещё мог он быть, этот вставший из камня — не скажешь «гигант» — не уместно тут слово — просто тот, кто объемлет весь мир — очищает, спасает, дарует надежду и свет. И сейчас этот лик разлетится на части? Пальцы — к пульту. Нажатия кнопок. Колебанья — к чертям! Как когда-то — давший роду фамилию предок по колено в крови шёл спасать от неверных святыню — и сверкали клинки, и трубили победные трубы! И сейчас: — пульт — как меч — и вперёд!
Что-то вспыхнуло вдруг. Нет, не вспыхнуло — слабо, заметно едва, засияло. Бог стоял перед ним — воплощённый в скульптуре — но добрей и прекрасней стократ. И отвёл его пальцы от пульта. Не касаясь, — но всё же отвёл.
Наважденье исчезло. Ни сиянья, ни бога. Просто — бессонная ночь, выкуренные сигареты, выпитый кофе. И всё же… Генерал нажал кнопку отбоя.
А потом в наказанье себе наблюдал, как толпа разрушала святыню, как фанатики, словно мартышки, исступлённо цепляясь руками, ногами, лезли ввысь к голове, топорами, кирками били в губы, глаза, а потом соскочили, натянули верёвки, хлестнули коней. И бог жизни, добра и любви разлетелся на части.
Генерал, вжавши щёки в ладони, безнадёжно и горько рыдал.