Как изменчивы мысли… Только что — про всеобщую гибель, забвенье, а ещё через миг — про бессмертье всего. Как когда-то: натянул драгоценный халат на лохмотья — и надсмотрщик, лупивший меня, бьёт поклоны, дрожа всей душой. А сдерут вновь халат — снова будет лупить. Так и мысли: частица надежды — и уже воспарил к небесам. А потом — мордой в грязь. И опять — к небесам!.. Может, что-то останется? Что? Письмена — на камнях, на бумаге? Или камень исчезнет, бумагу сожгут — а бесплотное слово из одних уст в другие пролетит сквозь века — и останется мысль, хоть забудут язык? Нет давно уж листов, на которых писали Ду Фу и Ли Бо, но остались слова… Утешаюсь бесплодной надеждой сохранить свою мысль? Ну хоть чем-то. Лучше так, чем никак.
Хоть мерзавцам уж лучше — никак! Где-то — память о них. Письмена на громадных камнях — и никто не прочтёт. А потратит всю жизнь, чтоб прочесть, — и пробьёт камень лбом, расшифрует язык — а окажется чушь: заблуждения древних эпох; прославленье навеки забытых владык. Хлам веков. Для кого-то — не хлам. Воскрешенье ушедшего мира. Может, где-то в загробных мирах вспоминаемым станет теплей. Или жарко, как в пекле, если вспомнят недобро! Да, для гадов и вправду уж лучше — никак! Но пусть вспомнят и пусть проклянут! Справедлива расплата!.. И как страшно, что будет подобная — мне! За итог моих дел. Не хочу и не верю. Нет, он будет благим, мой итог! Для того и живу. Но сомнения жгут. И как тяжко шагать, если пламя внутри. И не легче, коль пепел.
Мысли мыслятся, дело идёт. Я шагал вдоль громадной реки — и ещё в одном храме забытой страны кто-то, помнящий мудрость веков, рассказал мне про Гора и Тота, про название «Хапи». На арабском, конечно. Я не знал языка фараонов, и настолько спешил, что не мог изучать. Жаль, — и свитки манили, и хранитель был счастлив поведать секреты — почему-то проникся доверьем ко мне, — только надо спешить. Но немного услышать успел — о старинных богах, о пророчествах древних времён. И всё сходится в них — если знаешь ответ. Подогнать можно всё. И, внимая рассказам жреца, — средь массивных колонн, средь таинственных статуй — я печально, хотя и неслышно, вздыхал. Может, ведали что-то они, может — нет, — и от страха пред вечностью смерти говорили о новых веках — и о жизни за смертной чертой. Сохраняли останки, творили гробницы, сочиняли трактаты — чтобы выжить хоть в чём!.. А ни в чём. И никак. И забудут язык, и слова не прочтут — и что толку в бессмысленных знаках, содержащих великую мысль? И что толку душе в сохранении тела — хотя как я дрожал, когда думал: лишусь головы! Да и так, с головой — кто поможет душе, кто накормит её? Никого у меня, никого! — и скитаться душе — злой, голодной — и мучить людей!.. Глупо верить — а всё же боюсь. И другие боятся разгневать богов — и у всех свои боги. Смешно! Страх рождает богов — и из страха пред ними люди часто готовы на смерть… Как тогда на турецкой земле — бывшей греческой. Круг-то какой! От захваченной Смирны — к Срединной стране — в рабство, в гибель надежд; вдруг надежды опять — и, как вольный, как владыка судьбы — как создатель судеб! — я — в Египет, в Европу — и сейчас — двадцать лет уж спустя — на Балканах, куда так стремился Тимур, — но шагнуть через море не смог. А здесь снова — война. Турки с турками — междоусобье. Заодно достаётся и грекам — и кому там ещё… И шагал я, где только промчались бои, — и уже прибежали купцы — чтоб схватить, как шакалы, добро — по дешёвке скупить у солдат — у убийц и грабителей… впрочем — чего я брюзжу? Что за дело до них? Я иду по своим — по всемирным! — делам — и какое мне дело до жалких людей с их ничтожными жизнями?.. Есть охранная грамота — стоила много монет, верный меч — и иду с полусотней людей — разношёрстных торговцев, их слуг и охраны — и обычным бандитам на нас не напасть!