А на следующее утро он уехал. На прощание сказал, что понимает меня. И что сам бы тоже, но дела, дела…
Легко писать книгу, когда есть заметки в блокноте: текст летит, только успевай копировать и запятые расставлять. Потом прочитаешь и хочется все стереть, чтобы начать заново. На страницах не мысли, а мыслишки разбросаны. Истины, которые еще в школе узнаешь, правила, которые в зубах навязли и которым никогда не следуешь. И главное — ничего интересного. Примеры из жизни такие, что у меня самого скулы от зевоты сводит. Потом вспомнишь, что Чехов все свои рассказы ругал, легче становится — хоть чем-то похож на классика (ха-ха). Успокоишься, все равно ведь в стол пишешь, такое никто публиковать не возьмется. От поучений и философского занудства книжные магазины и интернет скоро лопнут.
Дни похожи один на другой, как иголки на елке. Пишу, топлю печку, жарю картошку, варю щи и супы. Виски, оставленные Костомоевым, стоят нетронутыми. Никакой радости одному пить. По вечерам сижу дома. Волк не приходил — видно старик именно его убил. Докопал траншею до озера, появилась тропа для прогулок. Старика не видно, хотя мимо его дома ходил постоянно. На озере пустынно — ни рыбаков, ни снегоходов. Странно это. Лед уже крепкий, я пытался его разбить — какое-там. Машину выдержит. Дни праздничные, каникулы, по радио больше тонким льдом не пугают, но на озере никого.
Здесь я иду по дороге без развилок. Не надо принимать никаких решений. Все просто и понятно: принести дрова, растопить печь, готовить еду на завтрак, обед и ужин, убрать в комнате, помыть посуду, почистить дорожки от снега. В Москве надо постоянно что-то решать: ехать на машине или на метро, спешить к подходящему автобусу или спокойно ждать следующего, брать зонтик или ну его нафиг, пойти обедать в кафе или перекусить в буфете… Эти развилки незначительные, но их много, от этого устаешь.
В Рождество хотел зайти к старикам, поздравить. Подошел к крыльцу, смотрю — занавеска колыхнулась, и ее сразу плотно задернули. «Ладно, — думаю, — не хотят меня видеть». Продукты у меня есть, с Нового года много осталось. Спасибо Наташке. Я прикинул, до середины апреля хватит. Если что — можно по озеру до города дойти. Я прошелся по льду, снега там немного, в валенках идти можно.
Как-то в солнечный день на берегу озера появился сигнал. Написал Варе и Никите, что я жив, здоров, кушаю хорошо. Варя ответила сразу, написала ласковое, Наташа ее хорошо успокоила. Никита сообщил, что тоже хорошо кушает и что Наташка с Панкратом приходили к нему в гости, меня вспоминали. И еще Колян, его сосед, узнал, что я в деревне, и захотел ко мне приехать, рыбу на озере половить. Вот только денег у него маловато, да и жена не отпускает. Только я собрался его жену похвалить, как сигнал исчез. Так жена Коляна осталась без моих комплиментов. Мне тут только Коляна не хватало!
Полюбил тишину. Зимой неправдоподобно тихо. Есть радио, я как-то включил и в ужасе выключил. Такое инородное ворвалось в комнату. Мысли рождаются в тишине. Обратное не всегда верно: в тишине мысли могут не рождаться.
Привыкаешь ко всему и боишься перемен. Ники Дзюмпэй из романа Кобо Абэ «Женщина в песках» привык к своей яме и решил там остаться, когда научился добывать воду из сырого песка. Остаются в армии сверхсрочники, когда им предлагают зарплату и больше свободы. Есть заключенные, которые боятся выйти на волю. Мы опасаемся уехать из родного города, где все так привычно и знакомо. То же самое со мной. Я тут привык, рад, что остался.
Часто просто сижу, тупо смотрю на огонь в печке. Нравится мне это. Со стороны может показаться, что я погружен в философские раздумья. Это не так, голова пустая. Просто завораживает пляска языков пламени. Так же у меня на берегу моря. Могу час смотреть на волны, а в голове пустота. На яхте было похоже. Вечером сижу, смотрю, как щука гоняет всякую мелюзгу, оставляя круги на воде, и ни о чем не думаю. Ни о щуке, ни о мелюзге. Просто тупо смотрю на воду и мне хорошо.