— Ни хрена в этом не понимаю. Тыкать в клавиши могу, а что там внутри… Нам лекции один профессор читал. Еле до кафедры доходил, таблетки глотал. Так он начал с ламп: пентоды, тетроды, анод, катод… Тьфу, как его не выгнали! Как до современного дошел, так он хихикает, про черные ящики говорит, сам ничего не понимает. Вышел я с дипломом, выпил на радостях и забыл все, осталось только приятное чувство, что я чего-то учил. Да мне и не пригодилось ничего. Собрать команду, которая от меня зависит, в рот смотрит — этому нас не учили, тут уж я сам. А еще лучше, когда знаешь что-то из их прошлого. Тогда они вообще на цыпочках перед тобой ходят. Говорят, что доверять можно только тем, кто у тебя на коротком поводке. Это точно, подпишусь под этим. У тебя должна быть возможность испугать подчиненного. Такие науки я по ходу дела осваивал. Вот Никита — он своей головой пытался, пер прямо, чистый носорог. А на первом повороте сдулся. Повороты — они такие. Иной раз не заметишь, что все повернулось, что последние стали первыми, левые правыми, а прямолинейные, которые напролом шли, так те вообще на обочину вылетели. Мне Наталья сказала об их проблемах, но поздно.
— Помог бы?
— Никите — нет. Бросить Ирину — это идиотом надо быть, а зачем идиотам помогать? Где он сейчас, кому нужен? Там ему и место. Вот Ирину я вытащил, помог в фирме остаться. А Никита… ну погулял мужик, с кем не бывает. Так падай в ноги, проси прощения, а он такой гордый, дверью хлопнул, в ночь ушел. Ну и ходи такой гордый без штанов и без жены. А эта дура, переживает за него.
— Кто дура?
— Ирина, кто еще. Баб никогда до конца не поймешь. Во всем умная, а коснется чувства, так жалость так и льется с соплями и слезами. Я с ней иногда перезваниваюсь, Наталье говорю, чтобы на Никиту повлияла.
— А она?
— Что она. Хвостом крутит, ни слова в простоте. Может говорила с ним, может нет. Сказала, что за Ириной ее следак ухлестывал, а она его послала куда подальше. Правильно сделала. Слышал я о том следаке, мутный он. Сегодня на конке, завтра на шконке. На крючке он, на хорошем таком крючке. А потому им можно вертеть и любые дырки затыкать. А Наталья… не поймешь ее. Замуж звал, она ни да, ни нет. Все нервы вытянула, на кулак намотала, держит, далеко не отпускает. Понимаю, что дурака валяю, не удержать мне ее. А бросить не могу. Она ведь как может — улыбнется, по плечу погладит, а я и растаял. Сколько так она мне голову морочит, лет пять, наверное. Других баб у меня за это время много было, она знает, но ей наплевать. Расслабляйся, говорит, я тебя понимаю. Тут все другие плюгавыми покажутся. Тьфу, плюнуть и растереть. Только она королева. Ладно, что-то я раскис. Расскажи лучше, о чем пишешь.
Просидели мы с ним до полуночи. В конце оба сидим такие задумчивые, чуть не готовые завтра новую жизнь начать. Костомоев уж точно что-то для себя решил. Под конец сказал:
— Поеду-ка я завтра в Москву. Виски тебе оставлю, заслужил. Надумаешь на работу устраиваться — звони. Найду тебе место, где ты так жизнь изучишь, на три романа хватит.
А в полночь начались приключения. Только мы собрались идти спать, как услышали выстрел.
— Хорошо начался новый год, — сказал Костомоев. — Это дед палит?
— Больше некому, — согласился я. — Пойдем, посмотрим?
Костомоев махнул рукой.
— Ну его к черту. Утром он меня растолкал и выгнал. Даже чаю не предложил. Морду скривил, начал что-то о дачниках-пьяницах бухтеть. Я промолчал, оделся и ушел. Странный он какой-то. Я людей разных повидал, от таких надо подальше держаться. С виду смирный, а что у него на уме — сам черт не разберет. Хмыкнет, а потом ножом в живот. Старуха его боится, стояла в стороне, как статуя.
Я взял ружье и пошел один. Волков на улице не было. Идти было легко, снег прекратился, а дорожку мы протоптали хорошую. Окна в доме умершего старика были темными, следов там было навалом, но это наши следы — тут все понятно. Я подошел к двери — заперта на замок. Это я предыдущей ночью сам запирал, ключ старику отдал. Иду дальше, у поворота что-то темное на дороге. Подошел — убитый волк. Старик его с одного выстрела положил. Пуля в голову попала, снег в крови, волк еще теплый был. Не прост старик, ох, не прост. Ночью с первого раза попасть в голову… Окна в его доме светились, но я заходить не стал — назад пошел. У дома умершего старика оглянулся, что-то мне не по себе стало. Точно, так я и думал — в лесу огоньки мелькнули. Секунды три мелькали и потухли. Я ружье с плеча снял, в руках держу, а ствол вверх-вниз ходит. Ну, думаю, если что, я даже в корову не попаду. Пятиться начал, сам на лес смотрю, но там все спокойно. Стволы черные, на ветвях снег луной освещается. Тишина абсолютная, сердце колотится, дышать трудно. Дальше я как-то боком пошел, чтобы и назад и вперед смотреть. До дома дошел, дух перевел. Дымом пахнет, окна светятся, мне сразу спокойнее стало. Вхожу в дом, Костомоев за столом курит, на меня смотрит, спрашивает:
— Дед стрелял?
Я ему рассказал про волка. Про огоньки не стал, какое ему до этого дело? Костомоев послушал, зевнул и улегся спать.