Я слушал, говорил, что все понятно, стараясь понять главное — зачем я сюда приехал? И почему именно в эту квартиру. Наконец, после долгих инструкций о пользовании душем образовалась пауза.
— Мне вашу квартиру рекомендовал Никита. Он здесь был несколько лет назад, приезжал с женщиной.
Натали остановилась, задумалась.
— Никита… бизнесмен? Помню, он приезжал с любовницей, но что-то у них пошло не так и они уехали раньше срока. Но заплатил он полностью, даже не стал спорить. Это он?
Я кивнул.
— Мне он хвалил и квартиру, и вашу заботу.
— Да, помню, мы с ним ходили в кулинарию, а потом вместе поужинали. Странный он.
— Странный?
Натали усмехнулась.
— Чтобы сделать любовницу счастливой и радоваться самому, необходимы четыре вещи: деньги, ум, крепкие нервы и немного наглости или уверенности — называйте, как хотите. Кроме денег у него не было ничего из перечисленного. Ваш Никита — романтик. Это самое плохое, что может быть у мужчины в такой ситуации. Романтика затмевает разум, ум уже не работает, нервы ни к черту, о наглости и речи быть не может. Цветы, лунные ночи, длинные письма и сюсюканье — это все годится для первой любви, когда тебе шестнадцать. Когда мужику за сорок — он должен решать проблемы женщины, поддерживать ее в трудную минуту, защищать от окружающей несправедливости. Все остальное уже вторично. Если нет поддержки и она не такая дура, чтобы это не чувствовать, то все заканчивается крахом, разболтанными нервами, неудачами на работе и кошмаром в семье. Кстати, чем у него закончилось с этой женщиной? Я говорю закончилось, потому что почти уверена в этом.
— Они расстались, — сказал я.
— А в семье как? У него жена вроде была его заместителем на фирме.
— Развод. Фирмы больше нет.
Натали кивнула, ничего не сказала, подошла к шкафчику, достала бутылку вина.
— Это мой традиционный подарок гостям. Давайте выпьем по бокалу за знакомство.
Она ловко вынула пробку каким-то хитрым штопором, достала бокалы, наполнила их до половины.
— Давайте за мужчин, достойных иметь любовниц, — предложила она тост.
Мы выпили. Она достала из холодильника кусок сыра, сказала, что это осталось от предыдущих гостей, быстро нарезала, наполнила бокалы еще раз.
— Давайте ваш тост, — сказала она, жуя сыр.
— За женщин, которым повезло иметь любовников со всеми четырьмя качествами, — предложил я. — Пусть их будет больше и пусть они будут счастливы.
— Согласна, — сказала Натали. — Пусть они будут. Давай на брудершафт.
Мы выпили и поцеловались.
— А семья, — сказала Натали, — это просто. Она держится только на любви, которая стала приятной привычкой. Это не я сказала, но это правильные слова. Моя семья держалась только на страсти. Это самое ненадежное, что только может быть.
Вскоре бутылка опустела, Натали сходила к себе еще за одной, принесла какую-то закуску. Потом как-то получилось, что ночь мы провели с ней вместе, оба остались очень довольными, но ни я, ни она не придали этому большого значения.
На следующий день я прошел по маршруту, о котором мне рассказывал Никита. Повторить все в точности мне не удалось — на площади Сен-Сюльпис заканчивалась подготовка к Рождеству. Со стороны это выглядело как большая стройка. Фонтан со львами был закрыт, непрерывно подъезжали грузовики, загруженные какими-то металлическими конструкциями, за забором жужжали электрические сверла и отвертки, слышен был лязг от падающих железных труб, окрики рабочих. В общем, находиться на открытой веранде кафе, где блаженствовал Никита, мне не удалось. Да и день выдался туманным, сырым, совсем не подходящим для холодного пива. Я выпил кофе, прошел мимо собора Парижской Богоматери, где-то съел пиццу и направился на площадь Вогезов. Там сел на скамейку, надеясь, что именно тут сидел Никита, пытался задремать, но ко мне никто не подошел, никто не спросил, что со мной случилось.
На следующий день я прошелся по своему любимому маршруту вдоль бульвара Сен-Жермен, пообедал в любимом кафе Камю и Сартра, попытался с ними «побеседовать», но беседа не клеилась. Сартр завел свою шарманку об абсолютной свободе выбора, что надо поступать так, как подсказывают собственные ценности и убеждения, а не следовать за мнениями толпы и текущей моде. Камю сказал, что надо исходить из того, что мир бессмыслен, и смыслы надо создавать самому через действия. Старые песни, которые я не вполне понимаю. Вот что должен быть сделать Никита, если следовать их учениям? По Сартру он не должен был даже думать об Алене — вряд ли его убеждения были сделать Ирину несчастной. По Камю ему надо было переспать с Аленой, а потом найти в этом глубокий смысл. Все это я сформулировал после бокала коньяка, остался очень довольным, что положил обоих философов на лопатки, решил, что Парижа мне достаточно и надо лететь к Алене.
— Дров у тебя маловато, — сказал Костомоев, сваливая поленья на железный лист около печки. — Надо бы в лес сходить. Я в сенях пилу и топор видел. Ты как?