В случае «вживания в образ» социальных систем, которые также обладают психическими ритмами, чувствования их состояний в будущем для предвидения конкретных исторических событий необходимо соотносительное сопереживание нескольким объектам одновременно – это могут быть народы, социумы, как минимум граничащие по территориям проживания. Возникает фигура некоего уникального в своем роде человека, способного к подобным трансформациям своей психики. Но нужно верно идентифицировать масштабы мира личности в соотнесении с масштабами познаваемого локального мира, чтобы не обмануться в ее возможностях и оградиться от неверной экстраполяции выводов как результатов ее вживания. Поскольку для постижения одновременно целого ряда сложных объектов (процессов и систем) необходимы специфические (отнюдь не всем людям в равной мере присущие) качества личности. При этом возникает проблема доказательности и интерсубъективности, отсутствие которых рождает огромное множество спекуляций.
Понятно, что труднейшей задачей становится поиск соответствия образов и чувствований, бессознательной психической деятельности с деятельностью сознания, то есть поиск «языка», на котором они могли бы «общаться» по крайней мере в плане перевода в вербальную форму. Хотя можно предположить, что такого перевода с эмоционального, образного языка на язык мысли не существует, а потому оба языка выступают как самоценные и взаимно дополняющие друг друга способы познания и предвидения. Возможно, что именно это является одной из тех черт человека, которые позволяют ему соперничать с другими биологическими системами в плане приспособления к окружающей среде[206].
Не случайно в этой связи, что рационализированное концептуальное философское и научное представление о мире и месте человека в нем сопровождается и порой дополняется иными способами отражения реальности (этическими и эстетическими) и даже обретает их формы – морально-нравственные учения, искусство (музыка, литература, поэзия, живопись, архитектура, скульптура, кино и другое), мифологизированная вера, смыслонаполненные знаки и тексты, практическая физическая и психическая деятельность (в том числе деятельность по самосовершенствованию), пророческие прозрения и откровения, и так далее. Например, существует обширная отечественная и мировая практика выражения философических переживаний посредством художественных образов[207]. Понятно, что не любой художественный образ философичен по своему содержанию, но многие философские проблемы могут решаться и решались с помощью художественных средств.
Причем, характер европейской традиции (в том числе характер языков и сформированный под это характер письменности как способа передачи информации и исторической связи, все типы коммуникаций) таков, что он гораздо больше способствует передаче мыслимого содержания знания и методов его получения, чем передаче его ценностного наполнения, разрывая содержание мысли (слова) и его смысл. Интерпретация смысла становится самостоятельной задачей писателя, художника, философа и – читателя, потребителя мыслительной и духовной продукции. Рационально передается знание, но не смысл, а потому – не весь духовно-практический опыт в его целостности. Постепенно умение чистой мыследеятельности было рафинировано, очищено от духовности, утратило неразрывность с системой воспитания и ввиду найденной системы передачи мыслительного опыта (слово, письмо) сильно опередило развитие иных способов общения с миром и способов передачи иного опыта общения с миром.
