Развитие объектов полностью

Характер восточной традиции в этом отношении более комплексен. Там сохранилась и укрепилась в культуре и на основе культуры иная традиция – передается не только слово, но его значение и смысл, эмоциональный настрой, предназначение (в иероглифической речи и письменности) или слово, текст используется как направленное средство воспитания (буддизм), что настоятельно требует присутствия наставника, выступающего в роли воспитателя и/или интерпретатора. Это позволяет одновременно более глубоко увязать слово как рационально-понятийную информацию с его ценностными и целевыми смыслами, определить назначение в воспитании и деятельности человека, а также (через наставников) передавать не только знания, но и опыт, который всегда более консервативен. Это – основа глубочайшего консерватизма культур Востока, но и – неразрывности времени их бытия, единства прошлого, настоящего и будущего, не мыслимых друг без друга. Нагляден пример Конфуция, профессией которого было обучение государственных чиновников, комплексная подготовка, включавшая несколько видов искусств, и в их ряду – разработка и воспитание интеллектуальных и нравственных основ деятельности государственного человека. Другой пример – буддизм с его опытом конкретно-ориентированного воспитания адептов через смыслопорождающие тексты и их толкование, основываясь на традиции, заложенной Буддой, который ориентировался в воспитательной проповеди «не на некоего анонимного среднестатистического слушателя… а конкретного человека или группу людей и выбирал те темы и способы их изложения, которые им наиболее близки»; «у него всегда есть конкретный адресат и определенная цель, связанная с духовным совершенствованием конкретной личности», которая достигается адаптацией к степени подготовки слушателя, умением говорить «об одном, но в разных формах» с опорой «на значение или цель… текста, а не на его букву»; такое говорение, в котором логика модели оправдывает логику развития мысли, средством для которого является попытка избежать однозначности дискурса в воспитании[208].

Еще один гносеологический момент. Различие содержательных аспектов структуры мира диктует и различие форм мысли, различие форм познавательных моделей. Можно оперировать словами, символами, метафорами для отражения той или иной совокупности параметров или логики (причинно-следственной последовательности или последовательности состояний), можно выходить на уровень образно-эмоционального мышления. Можно заменять или дополнять рациональное познание иными способами постижения гармонии, формируя этическую и эстетическую модели реальности, постигая мир посредством таких моделей, в том числе через личностное «неявное знание» (М. Полани)[209], которое однако должно подвергаться сомнению, поскольку оно может быть и ложным[210]. Поэтому, естественно, необходимо разрабатывать проблему статуса и возможностей смыслонаполненных знаковых систем.

Смыслонаполненные знаковые системы, такие как метафоры, символы, иероглифы, смыслопорождающие тексты (например, в буддизме) и так далее – достаточно распространенный в мировой культуре (в истории и актуально) способ передачи информации и человеческого духовного опыта. Они более присущи различным древним и современным восточным философиям, а в Европе, хотя они и были активным компонентом духовной жизни, особенно в средние века[211], сохранились сегодня только в мистических учениях. Однако дискуссии о возможностях их использования в научном познании пока даже не разгорелись, поскольку противостояние их конкретным наукам очевидно. Но и вопрос, даже поставленный вполголоса или молчаливо, весьма выразителен – можно ли, нужно ли вовлекать их в сферу научного познания или это удел мистических и эзотерических учений, оккультных наук, в крайнем случае – систем воспитания или экзистенциальных философских концепций?