– Да, дорогой. Просто осмотр не слишком приятный,– улыбка у меня получается вымученная, руки дрожат, ноги ватные.– Терпеть не могу гинекологов.
– Что он сказал? – плевал Витя на мои ощущения. Ему нужен результат. Вот уж он охренеет, когда узнает, что ничего у него не выйдет. Если узнает.
– Все в порядке. Я… Нет никаких противопоказаний к процедуре. Пойдем, я устала.
– Я хочу сам поговорить с врачом,– щурится Виктор. Мне кажется, что я сойду с ума от напряжения. Перед глазами летят прозрачные мухи. Рот наполняется горечью.– Риша, ты… Эй…
Сильные руки меня подхватывают подмышки, не давая свалиться. Нет, я не теряю сознание, просто будто парю в невесомости.
– Все в порядке, Витя. Перенервничала. Отвези меня домой, пожалуйста.
– Охрана отвезет. Мне нужны ответы, – надо же, настырный какой. Никогда не замечала за моим мужем такой целеустремлённости. Так хочется ему стать полноправным Половцевым, что он готов идти по головам. И Алексей Николаевич еще говорит, что сын на него не похож. Точная копия. Готовы на алтарь жертвенный бросить свое продолжение, свою кровь. Ему не нужен малыш. Он не умеет любить. Слава богу мой ребенок будет другим, он будет…
– Ну иди, что встал? Я сама до тюрьмы своей доберусь. Не бойся, не сбегу, – ухмыляюсь я. Сердце колотится как бешеное, гонит по венам адреналин в чистом виде. – Давай, принеси папочке тапок в зубах, песик.
– Заткнись, или забыла, почему ты все еще со мной? Твой трахарь пока на свободе, только потому что я слово держу. Пока… И жив… Пока…– шипит Виктор. Бодигарды прячут улыбки, но он их видит, и злится до умопомрачения.– Я не разрешал тебе открывать рот, сучка.
Страх клубится тьмой в животе. Кровь гудит в ушах. Он не отпустит нас. Если сбегу, подставлю того, кто позволил мне понять, что значит любить и быть желанной. Останусь – лишусь себя. Очень трудный выбор. Бесконечно.
– Прости, – стону, признавая поражение.– Завтра. Мне подсадят эмбрион завтра. Позволь мне просто самой это пройти. Витя, я так устала.
– Хорошо. Я люблю когда ты послушна,– скалится муж, ухватив меня пальцами за подбородок. Глаза в глаза, я не умею врать. Но и вырваться не могу, нет сил. – Хоть и понимаю, почему. Боишься за своего любовничка? Риша, ты дура. Он сам себя угробит, мне даже не нужно будет для этого щелкать пальцами. Дело времени. Сопьется, опустится, потеряет себя и сдохнет под забором. Почему вы, бабы, всегда выбираете биомусор? У тебя есть все. Ты можешь себе позволить целый мир. Но ты с упорством ослицы хочешь гнилое яблоко вместо сладкой пироженки.
– Поехали. Вить. У меня завтра трудный день.– из последних сил хриплю, повиснув в руках моего мучителя. Сладкие пироженки не бывают бесплатными. За них надо платить душой и жизнью.
– У нас, детка. У нас трудный день. Будь любезна сразу понести.
Буду. Обязательно буду.
– Я не люблю, когда меня заставляют ждать,– Половцев вальяжно развалился в кресле, стоящем посреди полковничьего кабинета. Петр Романович поморщился, рассматривая незваного гостя и отложил в сторону папку с делом Майорова. Перевернул ее вниз надписями, надеясь, что Кипчак не успел рассмотреть имени и номера дела.
– Ко мне на прием надо записываться,– ровно произнес полковник. Старая закалка. Он давно знал, что показывать страх или злость, таким, как сидящий напротив хищный мужик, все равно, что дразнить голодного медведя куском свежей форели – глупо и самоубийственно.
– Я не на прием пришел Петя.
– Я Петр Романович, господин Кипчак,– ухмыльнулся полковник, глядя, как дёрнулась щека оборзевшего хозяина жизни.– Давай без реверансов. Зачем пришел? У меня день то сегодня не приемный. И времени на разговоры с бандитами нет.
– И чувства самосохранения тоже недостает,– оскалился Половцев старший.
– Мне его на спецоперациях отбило. Говорить то будешь о нужде своей, или о моих личных качествах покалякаем?– хмыкнул Петр Романович.
– Пса своего угомони.
– Я собак не люблю, поэтому не держу,– полковник поднялся из кресла.– Так что ты не по адресу.
– Ты понял о ком я. Северцева охолони, чтоб нос свой не совал куда не нужно длинный. А то ведь проблем не оберетесь.
– Я не понял, ты мне угрожаешь? В моем кабинете? Вон пошел, Кипчак, пока я не разозлился до невозможности. И, кстати, тут камеры везде, звук тоже пишется. Так что…
– Предупреждаю, полкан. Будешь благоразумным, прикажешь дураку этому сидеть ровно на жопе и все будет у вас хорошо.
– Я не могу приказывать тому, кто вне моих полномочий. Северцев уволен по статье несоответствие. Ты, погань, к этому руку приложил, я знаю. А теперь проваливай, Дон Карлеоне, бля. Или мне ребят позвать из ОМОНа. Они дюже любят таких, как ты ломать.
Половцев молча поднялся и пошел к двери. Не оборачиваясь. Зол он был неимоверно, судя по напрягшейся шее и сжатым до хруста кулакам. Полковник проводил взглядом своего новоиспеченного врага и взялся за телефон.
– Петро, я всю ночь в поезде. Какого…
– Собирайся и вали из квартиры. Прямо сейчас. Машину не бери. Я пришлю саперов. Пусть проверят. Береженого бог бережет.
