Но я чувствую его даже здесь. Его взгляд. Его руки, когда он сжимал моё запястье. Его голос, этот хриплый, низкий голос, который отдавался где-то внизу живота.
Боже.
Я прикусываю губу, но это не помогает. Я видела, как он смотрел на меня. Как мужчина смотрит на женщину.
Не на заключённую. Не на преступницу.
На женщину.
И это выворачивало меня наизнанку.
Я не помню, когда в последний раз чувствовала что-то подобное.
Когда в последний раз меня хотели.
Виктор… Он не смотрел на меня так уже много лет. А потом и вовсе перестал смотреть. Лежал рядом, дышал в стену, а я закрывала глаза и делала вид, что мне всё равно. Что меня не трогает, что я давно перестала быть женщиной в его глазах.
И вот теперь… теперь я лежу здесь, а внутри меня расползается нечто грязное, жаркое, необъяснимое.
Я хочу, чтобы он снова приблизился.
Чтобы снова оказался рядом, дышал мне в лицо этим своим терпким, чуть грубым дыханием.
Чтобы снова прижал меня к стене.
Резко. Грубо. Без слов.
Горячая волна накрывает меня, откидывает в это чувство, это забытое, загнанное глубоко внутри желание. Тело ноет. Грудь тяжелеет. Бёдра сводит. Я перевожу дыхание, провожу ладонью по животу, сжимаю пальцы в кулак.
Чёрт.
Я давно не чувствовала себя живой.
Но стоило ему просто посмотреть на меня — и вот я задыхаюсь.
Я зажимаю бёдра, но это не помогает. Внутри всё пульсирует, тянет, ноет. Я проклинаю себя. За эти мысли. За это желание. Но тело меня предаёт. Закрываю глаза, кусаю губу, ладонь медленно скользит вниз.
Я хочу, чтобы он снова был рядом. Чтобы снова дышал так близко, чтобы снова взял меня так, как никто не брал. Я медленно провожу пальцами по коже, поднимаясь выше, замираю на секунду — и касаюсь себя. Палец скользит к пульсирующему узелку. Когда я последний раз это делала? В школе? В подростковом возрасте. И сейчас там пульсирует как когда-то. Нажим жарко отзывается в теле.
Горячо. Слишком.
Я чувствую, как внутри всё сжимается, как дрожь пробегает по коже. Я представляю его руки. Большие, грубые, горячие. Представляю, как они сжимают мои бёдра, удерживают, заставляют…
Я задыхаюсь, накрываю рот ладонью, чтобы не вырвался звук.
Боже. Я сейчас взорвусьь.
Я вся горю.
Движения становятся быстрее, дыхание сбивается, спина выгибается.
Он внутри меня.
Он толкается глубоко, сильно.
Он рычит мне в ухо: "Ты моя."
Я сжимаюсь, стону в подушку, пока меня накрывает оргазмом.
Тело дрожит. Я остаюсь лежать, тяжело дыша, сжимая простыню. Меня накрыло. И это пугает меня сильнее, чем он сам.
С ума сойти…
Что я только что сделала?
Я лежу, прижавшись лбом к холодной стене, сердце всё ещё бешено колотится, дыхание сбито, а внутри медленно растекается стыд. Грязный, давящий, такой, что хочется стереть с себя всю эту слабость.
Я в тюрьме.
Какие, к чёрту, мужчины?
Какие руки? Какие взгляды? Какие желания?
Я медленно сжимаю простыню, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Меня никто не будет здесь защищать. Даже он. Горин может сказать, что хочет, может смотреть так, что у меня внутри всё плавится, но в итоге я сама по себе.
Мне надо выбираться.
Мне надо выживать.
Я знаю, что Кобра не успокоится. Её снова подкупят. Или она просто захочет отыграться, потому что ненавидит меня ещё больше.
Я закрываю глаза, пытаясь вернуть холодное спокойствие, но тело всё ещё предательски гудит после этой вспышки.
Я проклинаю себя за этот момент слабости.
Больше такого не повторится.
Я выберусь.
Я выживу.
И я больше не позволю себе думать о нём.
Меня переводят ночью. Без объяснений, без предупреждений. Просто открывают дверь, кидают уставший взгляд, "С вещами на выход." Какие, к черту, вещи? Пара тряпок, кружка, да ложка, которую я берегла так, будто в этом холодном аду мне есть, что защищать.
Коридоры длинные, сквозняки тянут сыростью, воздух тяжелый, пропитанный затхлостью. Я держу осанку прямо, делаю вид, что мне не страшно. Но внутри уже холодеет — слишком уж хорошо я понимаю, что происходит. Это не ошибка, не случайность. Это то, чего добивались. Меня передают на растерзание.
Дверь открывается, и я сразу чувствую это.
Запахи. Другие. В этой камере нет чистоты, хоть какой-то стерильности, к которой я привыкла. Здесь пахнет потом, перегаром, кислым женским телом. Пахнет грязью.
Я делаю шаг внутрь.
Тишина давит, как камень на грудь. Она живая, напряжённая, глухая, будто воздух стал густым и вязким. Я чувствую, как меня изучают, не как человека, а как мясо, как добычу, которая по глупости забрела в логово хищников. Взгляды жесткие, насмешливые, они уже решили, кем я буду здесь.
— Ну здравствуй, барыня, — голос тянется лениво, растягивая каждую букву, будто смакуя сам факт, что я здесь, что я сейчас перед ними, что я их новая игрушка.
Я молчу. Я не поднимаю голову.
Мне не нужно слышать их интонации, чтобы понять — это не приветствие, это приговор.
Первая ночь — сущий ад.
Я сижу в углу, прижавшись спиной к холодной стене. Сон — это слабость. Сон — это смертный приговор.
Но они не трогают меня.
Пока.
Они играют.
Они знают, что делать, чтобы выбить из меня всё человеческое.