Я держу голос ровным.
— Догадываюсь.
Она кивает, будто подтверждая что-то самой себе.
— Ты здесь недавно, но вокруг тебя уже слишком много шума. Это мне не нравится.
Я не отвечаю. Я знаю, что это не вопрос.
Мамка молчит, будто давая мне время осознать, где я нахожусь, а потом откидывается на локоть, сигарета покачивается в пальцах.
— Ты думаешь, что если Горин тебя прикрыл, то ты тут королева?
Я чувствую, как в животе скручивается тугой узел. Я знала, что этот разговор рано или поздно случится.
— Я так не думаю.
— Хорошо. Потому что это не так. Тут королева одна.
Я держу спину прямо, ощущая, как на меня смотрят другие. Они ждут, что я сорвусь, начну оправдываться, делать ошибки.
Мамка затягивается, ее губы кривятся в ленивой усмешке.
— Ты мне скажи, Барыня. Ты с Горином что, правда спишь?
Удар без ножа.
Я чувствую, как напряглись мышцы, как внутри все сжалось от этой грязной, прямой формулировки.
Я смотрю ей в глаза, не моргая.
— Нет.
Она выпускает дым мне в лицо и улыбается.
— Ну и дура.
Я не дергаюсь, не отворачиваюсь, когда дым ударяет в лицо. Глаза немного режет, но я держу взгляд ровным. Я не дам ей увидеть ни смятения, ни злости, ни, тем более, страха.
Мамка изучает меня, как зверь, обнюхивающий добычу, решая — сожрать ее сразу или поиграть подольше.
— Значит, не спишь. — Она чуть улыбается, будто довольна этим ответом, но в глазах нет ни капли доброжелательности. — А он на тебя смотрит, как на женщину. Это все видят. Даже я.
Я сглатываю, но продолжаю молчать.
— Знаешь, сколько баб пытались к нему подлезть? К Горину? — Мамка наклоняется вперед, голос понижается, становится опасно спокойным. — А он ни на одну даже не глянул. За столько лет.
Меня бросает в жар, но лицо остается спокойным. Она проверяет, задевает, ищет слабину.
— А тут появилась ты. И он вдруг стал ходить вокруг, прикрывать, вытаскивать. Случайность?
Я не отвечаю.
— Ты ему дала?
Голос Мамки — почти шепот, но в нем больше силы, чем в любом крике.
— Нет.
— Значит, дашь.
Я стискиваю челюсти, Мамка видит это и смеется — тихо, сдавленно, как будто развлекается.
— Ты, конечно, можешь играть в гордость, но ты уже на крючке. Я вот что тебе скажу, Барыня. Если ты умная, ты это использовала бы.
Она медленно тушит сигарету о край койки, все так же глядя на меня.
— А если ты дура — тебя рано или поздно сожрут.
Я чувствую, что каждая из женщин, сидящих в этой камере, смотрит сейчас только на нас. Они ждут.
Мамка отклоняется назад, берет кружку, пьет чай, как будто разговор уже закончен.
Я понимаю, что меня отпускают.
Но еще больше я понимаю другое.
Если я ошибусь — мне конец.
Мамка молчит, продолжая пить чай, но я чувствую — разговор не закончен.
Она смотрит на меня иначе. Уже не как на жертву, не как на случайную шавку, которая случайно сюда попала. Она оценивает.
— Ты держишься хорошо, — наконец говорит она, отставляя кружку. — Но долго так не протянешь.
Я приподнимаю бровь, но не отвечаю.
— Не потому что ты слабая. Просто тюрьма — это стая. Если ты без стаи — ты мясо.
Я сжимаю пальцы на коленях.
— Ты предлагаешь мне что? Найти стаю?
Мамка ухмыляется.
— Я предлагаю не делать глупостей.
Она затягивается, потом смотрит на меня.
— Кобра тебя ненавидит, но Кобра — это шавка. Ее можно задавить, если знать, как.
Я чуть щурюсь.
— Ты хочешь, чтобы я ее задавила?
Мамка хмыкает, выпуская дым в сторону.
— Ты мне нравишься, Барыня. Ты не паникуешь, не визжишь, не скулишь. Ты не из этого дерьма, но и не сломалась сразу. Это интересно.
Я не расслабляюсь, но внутри что-то теплое просачивается сквозь напряжение.
— И что ты хочешь?
Она чуть улыбается.
— Пока просто смотрю, на что ты способна.
Я понимаю — это предложение.
Она может меня защитить.
Но я не знаю, какой будет цена.
Мамка затягивается медленно, смотрит на меня с ленивым прищуром. В воздухе стоит напряжение, но уже не то, что раньше. Она больше не видит во мне добычу. Она видит — игрока.
— Пока что заступаться за тебя не собираюсь…, — наконец говорит она, выпуская дым, — но и смотреть, как тебя жрут, я тоже не хочу. Ты мне интересна, Барыня. А интерес — это уже кое-что.
Я молчу, но внутри все напрягается. Предложение будет. Я это чувствую.
Мамка делает паузу, будто нарочно растягивает момент.
— Скажу прямо. Если ты хочешь выжить, тебе нужна крыша. Я могу ею стать.
Я поднимаю взгляд.
— Но просто так я ничего не делаю.
Она усмехается, тушит сигарету о край койки, потом подается вперед, смотрит прямо в глаза.
— Ты умная. Красивая. Грамотная. Женщина, которая жила другой жизнью.
Я не двигаюсь.
— Мне нужен человек, который умеет работать с головой, а не только с кулаками. Я хочу, чтобы ты стала моими глазами и ушами.
Меня бросает в жар.
— Ты предлагаешь мне стать стукачкой?
Мамка смеется, качает головой.
— Ой, ну не надо этих слов. Стукачи долго не живут, а я предлагаю тебе другое. Ты будешь знать, кто с кем мутит, кто несет, кто с кем договаривается. Не для охраны. Для меня.
Она наклоняется ближе.
— Я даю тебе защиту, Барыня. А ты даешь мне информацию.
Я смотрю ей в глаза.
Соглашусь — буду под ее крылом. Откажусь — я снова одна.
Мамка не торопит.
Она просто ждет.