Итак, мы можем сказать, что мы связаны чувственным образом не только со всеми вещами, имеющими отношение к поддержанию жизни, но также с духовными вещами, с которыми дух связан непосредственно сам по себе. Очень часто даже бывает, что вера, любовь к ближнему и себялюбие делают эту связь с духовными вещами сильнее той связи, которая привязывает нас ко всем чувственным вещам. Душа истинных мучеников была более связана с Богом, чем с их телом, и люди, умирающие за какую-нибудь ложную религию, которую они считают истинною, достаточно показывают, что страх ада действует на них сильнее страха смерти. Часто в религиозных войнах и в защите суеверий мы видим столько увлечения и упорства с обеих сторон, что несомненно ими двигает страсть, и даже страсть более прочная и упорная, чем все другие страсти, потому что она поддерживается, по-видимому, рассудком как в тех, кто ошибается, так и в тех, кто прав.
Итак, через свои страсти мы связаны как со всем, что представляется нам духовным благом или злом, так и со всем, что представляется нам телесным благом или злом. Все, что только мы познаем как имеющее некоторое отношение к нам, способно волновать нас, а из всех вещей, которые мы познаем, нет ни одной, которая не имела бы некоторого отношения к нам. Мы всегда несколько заинтересованы даже в самых абстрактных истинах, когда они нам известны, ибо между ними и нашим духом есть, по крайней мере, то отношение, что мы знаем их. Они, так сказать, наши в силу нашего познания. Мы чувствуем, что нас задевают, когда оспаривают их, а если нас задевают, то, разумеется, это волнует и тревожит нас. Так что страсти имеют столь обширную и сильную власть, что невозможно представить ни одной вещи, о которой можно было бы утверждать, что люди избавлены от страстей по отношению к ней. Но посмотрим теперь, какова природа их, и постараемся раскрыть все, что они содержат.
В каждой нашей страсти, за исключением удивления, которое также есть несовершенная страсть, можно различить семь моментов.
Во-первых, суждение, которое разум составляет о предмете или, вернее, смутное или отчетливое созерцание отношения, которое предмет имеет к нам.
Во-вторых, действительное определение движения воли к этому предмету, предполагая, что он есть благо или представляется таковым. До этого созерцания природное движение души или оставалось неопределенным, т. е. стремилось ко благу вообще, или было определено иначе познанием какого-нибудь иного предмета. Но в тот момент, когда разум созерцает отношение, которое новый предмет имеет к нему, это общее движение воли тотчас определяется сообразно тому, что созерцает разум. Душа приближается к этому предмету силою своей любви, чтобы насладиться им и познать свое благо тем чувством сладости, которое дает ей Творец природы как естественную награду за то, что она стремится ко благу. Она рассудила, что этот предмет есть благо, абстрактным суждением, не затрагивающим ее, но действием чувства, она становится убежденной в том, и чем живее это чувство, тем более привязывается она ко благу, которое, по-видимому, вызывает его.
Но если этот отдельный предмет рассматривается как зло или как способный лишить нас некоторого блага, то в движении воли не происходит нового определения, а происходит зато усиление ее движения ко благу, противоположному этому предмету, представляющемуся злом, это усиление тем больше, чем зло представляется более опасным. Ибо, в самом деле, мы ненавидим только потому, что любим, и зло, находящееся вне нас, считается злом только по отношению ко благу, которого оно нас лишает. Итак, раз зло рассматривается как лишение блага, то избегать зла — значит избегать лишения блага, т. е. стремиться ко благу. Следовательно, при встрече предмета, не нравящегося нам, не происходит нового определения в природном движении воли, но возникает лишь чувство страдания, отвращения или горечи, которое Творец природы сообщает душе как естественное наказание за то, что она лишена блага.1 Для этого недостаточно было одного рассудка, нужно было это скорбное и тяжелое чувство, чтобы пробудить душу. Так что во
1 До грехопадения это чувство не было наказанием, но только предостережением, потому что, как я уже говорил, Адам мог, когда хотел, остановить движение жизненных духов, причиняющих страдание. Следовательно, если он чувствовал страдание, то потому, что хотел его, или, вернее, он не испытывал его, потому что не хотел испытывать его.
