В-седьмых, известное чувство радости или, вернее, внутренней сладости, задерживающей душу на ее страсти, и показывающей ей, что она находится в том состоянии, в каком ей следует находиться по отношению к предмету, рассматриваемому ею. Эта внутренняя сладость сопровождает вообще все страсти, как страсти, возникающие при созерцании зла, так и страсти, рождающиеся при виде блага, как грусть, так и радость. Эта-то сладость и делает для нас все страсти приятными и побуждает нас согласиться на них и отдаться им. Наконец, это — та сладость, которую следует побеждать сладостью благодати и радостью веры и разума, ибо как радость духовная всегда вытекает из достоверного или очевидного познания, что находишься в наилучшем состоянии, в каком только можешь быть по отношению к созерцаемым вещам, — так сладость страстей всегда есть природное следствие нашего смутного чувства, что мы находимся в наилучшем состоянии, в каком только можем быть по отношению к ощущаемым вещам. Итак, должно радостью духовною и сладостью благодати побеждать ложную сладость наших страстей, которая нас делает рабами чувственных благ.
Все, только что нами сказанное, встречается во всех страстях, исключая случаев, когда они возбуждаются смутными чувствами и когда разум не созерцает ни блага, ни зла, которое могло бы причинить их, ибо тогда, очевидно, трех первых сторон в них нет.
Ясно также, что все это не зависит от нас, находится в нас, помимо нас, и даже вопреки нам, со времени грехопадения, и от нас зависит в действительности только согласие нашей воли. Но, кажется, следует изложить все это подробнее и сделать нагляднее на некоторых примерах.
Предположим, что человеку действительно нанесено какое-нибудь оскорбление, или же он, обладая от природы сильным и пылким воображением или воображением, разгоряченным каким-нибудь случаем, как-то: болезнью или уединением в грусти и меланхолии, — вообразит, сидя в своем кабинете, что такой-то человек, который даже и не думает о нем, может и хочет повредить ему, чувственное представление или воображаемое соотношение между действиями его врага и его собственными намерениями явится первою причиною его страсти.
Нет даже безусловной необходимости в том, чтобы он получил или вообразил, что получил оскорбление, или встретил некоторое противодействие в своих планах для того, чтобы движение воли этого человека получило некоторое новое определение, достаточно, если он размышляет о том одним разумом, без того чтобы тело принимало тут участие. Но так как это новое определение воли не будет определением страсти, а чистою наклонностью, очень слабою и медленною, то лучше предположить, что этот человек испытывает действительно какое-нибудь большое противодействие в своих намерениях или что он живо воображает, что ему должны оказать его, чем предположить человека, чувства и воображение которого не принимают или почти не принимают участия в его познании.
Второе, что мы увидим в страсти этого человека, — это усиление движения его воли ко благу, обладанию которым хочет помешать его действительный или воображаемый враг, и это усиление тем большее, чем сильнее представляется ему противодействие, которое хотят оказать ему. Он сначала ненавидит своего врага только потому, что любит благо, и его ненависть тем больше, чем сильнее его любовь, потому что движение его воли в ненависти на самом деле есть здесь только движение любви, ибо движение души ко благу не различается от движения, в силу которого мы избегаем лишения его, как это было уже сказано.
В-третьих, мы увидим чувство, соответствующее страсти, в данном случае это будет чувство ненависти. Движение ненависти одинаково с движением любви, но чувство ненависти совершенно отлично от чувства любви, это каждый может знать по собственному опыту. Движения суть действия воли, чувства суть модификации духа. Движения воли суть естественные причины чувств духа, а эти чувства поддерживают, в свою очередь, движение воли в их определении. Чувство ненависти в этом человеке есть естественное следствие движений его воли, которое возбудилось при виде зла, а это движение затем поддерживалось чувством, которому послужило причиною.
То, что мы сейчас сказали об этом человеке, могло бы случиться с ним, если бы даже у него не было тела, но так как он состоит из двух частей, по природе связанных, то движения его духа сообщаются его телу, а движения его тела — его духу. И потому новое определение движения его воли естественно вызывает новое определение в движении жизненных духов, которое всегда при всех страстях бывает различно, хотя движение души почти всегда одно и то же.
