Нет, тут тебе не дадут выспаться вволю, даром что выходной день. Обязательно найдется причина над ухом поторкаться. Гудят в двери, как в барабан. Еще сердятся, что не открываешь. Они же сердятся - чудеса! Уж это не зря бухают. Уж где-то рабсила понадобилась.
- Ребята, сам Михаил Михневский прибыл! Комсорг училища.
- Не паникуй. Знаем, с кем дружбу водишь, - заметили Тимке.
- Он, ребята, - настаивал Тимка Руль. - Ну, давайте же, встанем. Разве мы хуже других?
Пацаны постанывали в зевоте. Стонали и сетки железных кроватей.
- Ну, ладно, ну, открой ему, - расхрабрился Самозванец. - Я с ним потолкую, а вы - лежать у меня! - приказал мужественно.
Леха отодвинул засов, отступил в сторону.
- Откуда взялись засони? Какая такая группа? - сходу насел на него Михаил Михневский.
Симпатяга он, Михневский-то. Смуглый, высокий. На нем была обыкновенная старая телогрейка, как, впрочем, и на каждом из сопровождающей его братии.
- Ну, Девятнадцатая, - просипел Самозванец простуженным голосом. - Ее, Девятнадцатую, все знают... Может, случилось что, может, пожар? Или не выходной у нас седни?
- А, это сам Березин! - обернулся к нему Михаил Михневский, обрадовавшись. - Знаете, зачем будим? Ну-ка, давай, Федя, командуй. Сам понимаешь, некогда мне их уговаривать, - на пацанов кивнул. - Не на рыбалку мы собрались - на воскресник. Ты сам-то уяснил это? Ну, вот и молодец, староста. После войны уговаривать будем, а теперь некогда. И чтобы не отставать от других, понял, Березин?
У Федьки уже заготовлено было крепкое возражение насчет комсомольской сознательности и добровольности. Уже он и рот раскрыл для первого слова, а комсорг Михневский словно не понял его намерений: похлопал по плечу, похвалил за соображаловку. И не стал дожидаться. Ушел, вместе с комитетчиками, в самый неподходящий момент. На ходу подмигнул своему знакомому, Тимке Рулю.
Буханье доносилось уже из-за поворота. В Восемнадцатую никто не стучал, этим, прилежным, дополнительных приказов не требуется.
- Ну, как, Федька, потолковал? - Мыльный подковырнул обалдевшего старосту.
Надо сказать, поступил опрометчиво. Сначала Федька сделал вид, будто не расслышал слов Мыльного. Потом все же дал понять, кто есть кто.
- Насчет войны-то он правильно, - соображал вслух. - Но она же кончится. Вот увидите! Тогда я с ним обязательно поговорю. Потолкуем. А ты чего, Мыльная душа, зубы скалишь? Может, тебе по шее надо? Самостоятельно ты никак встать не можешь? Чтобы без моего тумака?
- Тимка Руль тебе правильно говорил, так ты: «потолкую», - еще один правдолюб нашелся, Евдокимыч.
- Шевелись, а ну, пошевеливайся! - Самозванец драл горло, не снисходя до подробных объяснений.
Группа делала дело. Ей это было привычно: одевать штаны, ботинки, умываться слегка, самую малость, чтобы, чего доброго, чистюлями не назвали. Получали инструмента лопаты, носилки, брезентовые рукавицы, чтобы из снега вытаскивать железяки, которые называются металлоломом. Воскресник - ну, давай воскресник. Группа шла туда, куда другие идут. Без особого, правда, энтузиазма: вперед не суйся, сзади не отставай.
- Стройся! Девятнадцатая, стройся давай.
Какой-то седоусый дядек, сумрачный, возможно, оттого, что и в воскресенье, как в будни, вкалывать надо за милую душу, дядек этот молча прошелся вдоль шеренги, попыхтел «козьей ножкой». Оттопырив пожелтевший от курева безымянный палец, сказал:
- Пять здоровых парней надо. Вагонные люка клепать будем. Ты, ты, - безымянным пальцем указал на Леху, на Федьку Березина. - И еще которых дайте. Лопат не надо, лопаты оставьте. Отбойными молотками клепать будете.
- Мушкетеры! - Самозванец расширил зрачки. - Пошли, Соболь. К железу ближе. В снегу ковыряться и Мыльный сможет.
- Нам где бы ни работать, лишь бы не работать. - Стась и сам знал, что острит не ко времени и без всякой нужды, но что сделаешь, так устроена у человека голова.
- Шаркун, слышь, Шаркун, ты тут вместо меня заворачивай, - Самозванец передал скипетр. Самодержавную власть. - Держи тут у меня дисциплинку.
Впятером направились они через товарный двор, наполовину заваленный снегом. После ранних весенних дней, когда с крыш капало, началась и с неделю бушевала метель. Тупики, стрелки завалило снегом. На ходу его убирали, а он все шел, шел, так что, наконец, тропинки превратились в траншеи. Снег мешал развернуться, нельзя было и оглядеться вокруг без того, чтобы снежные горы не маячили перед глазами. Установилась теплынь, тишина, как иногда бывает после бурана. Все училище вышло на снег, комсомольцев и некомсомольцев - всех сюда кинули.
Ну, этих-то, пятерых, выделили особо...
Они следовали за седоусым колонной по одному. Пропуская по траншее встречных жеушников, каждый из пятерых, словно бы невзначай, обязательно притискивал человека к снежной стенке, так что несмышленому много раз приходилось отряхиваться от снега, при этом похихикивая или застенчиво улыбаясь, - в зависимости от натуры. Не в драку же вступать с самой Девятнадцатой.
