Стась держал, Соболь клепал. С непривычки лоб становился мокрым, плечо ныло, просило отдыха. Зато было видно, как мнется проволока, поддается удару, заклепка прямо на глазах принимает божеский вид. Ну, можно приспособиться, приноровиться - нечего ныть зря.
- Дай-ка, Юрец, дай-ка, я, - под руку лез Евдокимыч. - Ты посвободней бей, а то плечо отвалится. Ну, видел, как усатый показывал?
Евдокимыч плевал на ладошки, пошире расставлял ноги. Удар наносил свободно и широко, плечо, однако, уставало быстро, готово было отвалиться вместе с тяжелым английским молотком.
- Свободней держи, ну, говорят же, слушай, что говорят, - наставлял его Стась.
Мало-помалу оттер Евдокимыча с бойкого места.
- Во, гляди, как надо. Учись.
Повторил он все телодвижения Евдокимыча. И плевал на руки, и расставлял ноги пошире, и хищно скалил зубы, когда наносил удар. И заклепка, ничего, поддавалась, и это добавляло ему надежд. Но уставал он еще быстрее. Дышал шумно и часто, как худая лошадь, и когда Юрка Соболь сменял его, отходил он не то, чтобы пошатываясь, - водило его из стороны в сторону, натыкался на стену, длинный человек - вершина-то и колышется. У Евдокимыча какая вершина? Тот в себе держит, усталость у него на лице прописана...
Мастерская гремела грозовыми раскатами. Пневматические молотки образовывали непроницаемый звуковой фон. Удары Стася, Соболя и Евдокимыча растворялись в грохоте, как ручейки растворяются в полноводной реке. Первый люк был готов. Петли держались прочно, казалось, теперь не сорвет их никакая взрывная волна. Юрка Соболь положил его в общую горку.
Федька и Леха Лапин враз подняли головы. В мастерской стало тихо.
- Вот. Видал, Федька? А ты говоришь.
- Погляди, Леха, глянь, не хуже, выходит.
- Живот с такой работенки к хребтине! подводит, а так ничего, весело.
- Ты думаешь, тут легче, на отбойном? Ну-ка, попробуй.
Пришел усатый, осмотрел работу, похвалил. Ничего, мол, сойдет, хотя и не так, чтобы очень. Одну заклепку у Лехи, впрочем, забраковал.
- Ты парень здоровый, а чего же ты на отбойном мучаешься? - сощурил на него один глаз. - Иди-ка ты к верстаку, бери английский молоток в руки. Валяй. С такими плечами, как у тебя, вручную будет надежней. Люк бери самостоятельно, чего на этих огольцов надеяться. Там вон один как раз лишний крутится, он и встанет на твое место.
- Ты, Леха, - лось, тебе, точно, к верстаку надо, - утвердил Самозванец с некоторой одышкой.
- Ну, дак точно, ему это что...
- Могу и молотком, который потяжелей, - согласился Леха. - А то с этим пулеметом все нутро растрясет.
Ожил Леха, повеселел. Стась тоже с удовольствием занял его место. Усатый не уходил долго. Молча поправлял, указывал Лехе безымянным пальцем, глядел, как орудует он у рабочего стола, где сталь, как глина, садилась под его полновесными ударами. Сквозь прокуренные усы то и дело проглядывала ухмылка. Так и ушел с ухмылкой.
- Ну, че, может передохнем малость? - наугад спросил Соболь, когда наступило непреднамеренное затишье.
- Сколь там осталось? - надоумил Леха.
Стась с Евдокимычем перебирали люки. Юрка Соболь лез под руку, мешал. Слегка приоткрыл рот, Леха издалека контролировал, чтобы не сбились.
- Восемнадцать, елки-палки! - он закричал первым, хлопнув в ладошки. - Вот это работнули!
- Горланишь, тюря. Знаешь, сколько мы вкалываем?
- Дак нету у меня часов...
- То-то нету...
Березин не поддержал восторга. Остывающий пот из-под шапки наползал на лоб Самозванца сизыми полосами. Голодным зверем поглядывал староста на оставшиеся двенадцать люков.
- Пацаны, я Лунина видел, - огорошил Евдокимыч известием.
Судя по всему, работала голова Евдокимыча в ином направлении.
Молчали. Думали.
- Где видел? - спросил Самозванец.
- На картинке, в «Огоньке».
- Тюря. Ты его живого встреть. Да поговори...
- Тимка Руль говорит, что комсорг, Михаил Михневский-то, обещал Лунина привести в училище. Он, говорит, на собрании выступать будет, перед пацанами. Сам Лунин, натуральный, - заверил Соболь.
- А чего? И придет, - утвердил Леха. - Говорят, он мужик правильный. Вон мастер Восемнадцатой, Воронов-то, за руку с ним здоровается.
- Повезло прилежным на мастера, - Стась шумно выдохнул, и в мастерской установилось затишье.
Потом Соболь взял слово:
- Че, Федька, стоишь? В ногах правды нет, садись вот хоть на верстак. Ничего мы работнули сегодня. Заметьте, немцы сбивают люки - мы навешиваем, они собьют, а мы снова навесим, - наяривал Соболь политику. Тихо, мирно. И будто бы не замечает, что прислушиваются пацаны и глаза у пацанов загораются. Лицо у Соболя все еще не остыло от работы. Ну, вообще-то он знает, что говорит, он зря-то, Соболь, не скажет. И послушать ничего, можно: башка у человека верно устроена.
- Выходит, мы фронтовой заказ выполняем? - Самозванец оборотился сизым своим лицом к Юрке Соболю.
- А то как же. Дураков на это дело не поставят.
Глаза старосты понемногу теплели, возвращалось к нему доброе расположение. Делался разговорчивым.
- Я сперва не в жеуху, на завод собирался. Сейчас вкалывал бы за милую душу.
