- Ну, без тебя, Федька, - что ты! - Пропали бы мы все. Валялись бы где-нибудь под забором дохлые...
Ехидные слова Стася Федька принял за натуральный подхалимаж. За чистую монету. Удовлетворенно хмыкнул. Посидел тихо, попереживал свою командирскую славу. И соизволил подать команду. В это самое время, враз с деповским гулом, отворились двери: в сопровождении седоусого в мастерскую вошел Михаил Михневский, и Федькина команда совпала с их появлением:
- Встать!
- Перекур, значит? - Михаил Михневский снял, показывая белые зубы.
- Табачку нема, - Соболь развел руками.
- Не мешало бы, - вздохнул Самозванец. Он, между прочим, покуривал потихоньку, у него только не всегда табачок водился.
- А они, гляди, дурака-то не валяли: заклепали поболее половины. Ничего, молодцы, - хвалил седоусый, осматривая работу. Давеча я приглядывался к этому вот здоровяку. Он, как есть, за двоих работал, я бы такому, знаешь, не пожалел, два пайка выдал.
Леха скромно потупился.
- Как фамилия? - спросил Михаил Михневский, доставая блокнотик.
- Ну, Лапин, Леха.
- Комсомолец?
- Был, - отмочил Леха.
- То есть, как это понять? До сих пор не встал на учет? А еще кто не встал на учет? Фамилия?
- Гончаров.
Вот так. Стась тоже... Дурья голова.
- Ладно... Об этом потом поговорим! - и захлопнул блокнот, - Ребята, вы догадались, что вас поставили сегодня на главный участок? На восстановление вагонов, которые прибыли из фронтовой полосы? - спросил комсорг.
- Чего же не догадаться. Сообразили. Соболь разъяснил.
- Значит, разъяснил Соболь? А кто он такой, ты, что ли? - повеселел Михаил Михневский.
Юрка усмехнулся самодовольно.
- Я про тебя уже слышал. Зайди завтра в комскомитет, у меня к тебе дело есть. И ты, Гончаров, приходи, и ты, Леха Лапин. Прямо после работы. Долго я вас не задержу, не бойтесь.
- Какой разговор. Надо, так надо, - Соболь пожал плечами.
- Мы сами хотели... - заюлил Стась.
- Собирались... -подтвердил Леха на всякий случай.
- Ну, ладно, хлопцы. Речь держать и агитировать вас я не собираюсь. Некогда. Да и сами, погляжу, разбираетесь, что к чему. И староста у вас - человек дельный. И агитатор вон, Соболь, имеется. Задание-то знаете? Ну, вот. Не буду мешать. Работайте.
Двери на миг впустили деповский гул и захлопнулись за Михаилом и седоусым дядьком.
Теперь Федьке полагалось по должности оглядеть долгим пытливым взглядом всю четверку. Ясна ли ситуация, не требуется ли дополнительных разъяснений. Только поглядеть. Голос можно не подавать, пусть по одним глазам понимают своего командира.
Ну, ничего, взялись. Загрохотали отбойные молотки, загудело железо. Мускулы успели застояться, не разработались еще после отдыха, пальцы держали инструмент некрепко. Однако ничего, шло дело. Потому что кончать надо было с заданием, никто другой за тебя кончать не будет. Программа действий - вот она: двенадцать люков. Работа, кажись, настоящая. Она же для фронта!
Неожиданно Леха запел.
Он, Леха, числился в запевалах. Сейчас он пел во все горло, подражал тому старшине, который пел в бане, ночью, по дороге на запад. Соболь подхватил. Евдокимыч приладился к хору. Ничего, вписался, как тут и был. Стасю медведь на ухо наступил, он, конечно, потянул не туда, да в хоре ладно, сойдет, он же, хор-то, пополам с грохотом. Дал Федька Березин мычал. А может, самозванная душа, только рот разевал для виду, потому что сиплого его голоса все равно никто не слышит.
Нет, ничего была песня. Леха тянул баритоном, разводя грудь при каждом замахе. Удары клал в такт песне, они у него получались добрые, полновесные, как у молотобойца. Эх, раз, что ли. Одна штанина доле. Ну, жизнь была не дорога: что за жизнь, ежели не хряснуть как следует!
Стучали пулеметы пневматических молотков. Звенело, пело на верстаках железо. И песня лилась. Отражаясь от почерневшего потолка, смерчем кружили звуки по мастерской, волновали кровь, душу чем-то родным и заветным. Крикнуть бы, заорать во весь голос, садануть бы со всего-то, со всего плеча молодецкого, потому что горели мускулы. Гнись, железо, уступай, сдавайся на милость человеческой гордости, покоряйся. Выходя из-под рабочей руки новый люк. С песней давай, с песней появляйся на свет белый!
И побегут, застучат вагоны по рельсам. К фронту, с «гостинцами», значит. Вот так оно обстоит. Держись, немчура! Смерть немецким оккупантам! Только так обстоит дело!
Юркин братан сидел выше всех. Дзинькая по тарелке и бухая в барабан, до невозможности сиял и встряхивал чубом. Пожалели в госпитале, не остригли. Командиров, видно, не остригают. Погоны лейтенантские, а такой чудак-весельчак. Юрка трясся от смеха. Понимал брата. Игорь чудил главным образок в его пользу. Не глядя, друг дружку видели, Игорь подкидывал палочку и, пока лет, разевал рот и смиренно следил за ее полетом. Это когда веселая шутка из оперетты. Если серьезное, то ничего. Глаза блестят, а ничего. Клюшка у него стояла рядом. При слонил к стулу.
