- С дракой, Юра, окончательно все улажено. Больше не устраивайте групповых потасовок. А то несолидно как-то получается: группа выходит в передовые и вдруг - на тебе - побоище. Какие же вы тогда передовики? И заступайся за вас, за грешников.
Юрка опустил голову вовсе не потому, что Михаил Михневский отчитывал: мерещились ему те двое. Две тени. Осторожные, тихие, будто нарочно подосланные ему для проверки твердости духа.
Стоял он тогда на посту, у военного кабинета.
Пусто и темно было в вестибюле. На половицах лежала полоска света. Через необитые двери учительской слышались голоса мастеров и преподавателей. Педагогический разговор не интересовал Соболя. На улице подморозило: он вслушивался в хрустящие шаги прохожих по гулкому тротуару, высчитывал дни, когда наступит весна.
И тут донеслось до него шарканье по ступеням. Интересно, как не слышал открывающихся дверей? Бледный уличный свет из высоко поднятого окна обозначил на лестничном переходе две тени: длинную и короткую. Кто-то воспользовался. Идет совещание, двери не на запоре - пожалуйста. Но Юрка-то стоял как раз на дороге» его не минуешь...
«Стой! Кто идет!» - спросил, как положено по Уставу.
«Дыши в сторону!» - был ответ.
«Стой! Стрелять буду!» - глухо приказал Соболь и сам своего голоса не узнал.
«Открыл курятник», - знакомо вздохнули с лестничного пролета.
«Чей это голос?» - не к месту подумал Юрка Соболь. На всякий случай он щелкнул затвором малокалиберки. Короткая тень, что двигалась впереди, юркнула за поворот.
«Ты что, спятил? Своих не узнал?»
Все тот же был шипящий голос, только наглости, кажись, поубавилось.
Ну, ясно, ну ,он! Теперь ему известный он, голос. Теперь понятно Соболю, кому он принадлежит. Холодило в груди нудным, противным холодом. Военрук капитан Хусаинов не давал патронов, а все равно требовал: часовой - лицо неприкосновенное! Будь решительным. Винтовка хотя и малокалиберная, ТО3-8, а все же - оружие. В случае чего - бей прикладом, справа, значит, под левую ногу, с дальней дистанции. Соболь, сжав в руках тозовку, нахально пошел на незнакомцев. Не торопясь. Торопиться ему было некуда. Громко отпечатывал каждый шаг, чтобы слышали эти два типа. Часовой все же, какой ни есть: лучше, если по добру смоются. Только бы не догадались, что без патронов, только бы не это, ну, только бы… Ухнут еще чем-нибудь тяжелым по куполу. Тут гляди в оба. Соболь печатал шаги, не убавляя твердости. На всякий случай готовил удар под разноименную ногу...
Ну, ничего. Проводил донизу. До дверей. Напоследок, правда, ему обещано было, что разыскан и извлечен будет из-под земли и «гляделки его поганые», как пить дать, будут выколоты. С перспективой, в общем. Повисло еще в темноте ругательство гнусное. Потом захлопнулись тяжелые, подбитые дерматином и войлоком двери - и все стихло. И от этой гнетущей внизу, под лестничными пролетами, тишины ему сделалось не по себе. Кожу на спине пощипывало легким ознобом, а во рту пересохло так, что случись что, - ему бы не крикнуть. Второе, боковое зрение панически неверно определяло, как будто кто замахивается, чтобы по голове... Короткий, как вспышка молнии, приказ поворачивал Соболя, заставлял делать смешные, дергающиеся движения и всматриваться в темноту, направлять туда дуло малокалиберки. Темь, однако, была натуральная, пустая, без присутствия существа живого.
Кто они? Чего им в такой поздний час делать в училище? И этот зверюга... Ну, мало ему... Медленно, тихо поднимался Соболь на третий этаж, к своему посту, к военному кабинету.
Из-за неглухой двери, как будто ничего не произошло, все так же доносились возбужденные, перемешанные голоса мастеров и преподавателей. За той дверью бойко обсуждался какой-то вопрос.
«Я комендант, мое дело, может быть смотри, да не суйся с суконным рылом в калашный ряд...»
«Фока. Его одышка», - подумалось Соболю между делом.
«...По моему разумению, пускай бьют Кайму и других, которые стоят перед ним на запятках да помогают ему в темном деде. Лучше отлупить грабителя, чем дать ему расправиться с огольцами. Из него никакой рабочий не выйдет: сбежит, подлец, вот маленько теплей сделается. Хорошо, не перевелись ребята, которые и за себя, и друг за дружку постоять могут.
На фоне мертвой училищной тишины слова различались ясно. Юрка Соболь, однако, не понимал, куда Фока курс держит. Его трясла лихорадка. Могли же его по башка треснуть, соображал он задним числом. Ха, еще как! Зуб не попадал на зуб. Казалось, по вестибюлю только что погулял ветер, кажется, и стены сделались гулкими и холодными. Соболь взялся за упражнения: «На пле-чо!» «К но-ге!» «На ру-ку!» Дрожь все не унималась. «Длинным коли! Злей, злей! Подход зверем!» Одна за другой сыпались команды военрука, капитана Хусайнова, заученные наизусть. Теперь давай, братец, прикладом справа под левую. Не показывай, куда хочешь бить, пуще толкнись ногой. Доставать, доставать надо, голубчик! Вот. Громко дышится, зато согревается душа и шкура. Тесно в груди, не помещается воздух. Упражнения следуют одно за другим. Тепло появляется откуда-то изнутри.
