Сарай с лопатами, с ломами, с метлами и с другим мелким скарбом был открыт. Возможно, их медали: кто-то все приготовил, лопаты штыковые, лопаты совковые, просто лопаты с черенками и без черенков. Бери - не хочу. Ребята набросились на инструмент словно боялись, что не хватит на каждого. Прилежные, конечно, первые, им, как всегда, больше всех надо.
- Э. Девятнадцатая, чего зеваете? Навались! - скомандовал Самозванец.
Началось столпотворение вавилонское. Парни поняли ситуацию: вооруженный до зубов противник обязательно становится и сильней, и нахрапистей, так что с ним тогда по доброму не столкуешься. Прямо на глазах прилежные разбирали все самое лучшее. Лопаты брали обязательно с целыми черенками, все прочие оставляя неизвестно кому. Поднахлынула Девятнадцатая. Стадом, горным потоком. Такого напора от нее просто не ждали. Растерялся противник, расстроил свои боевые порядки. Не выдержал натиска, стал отступать на заранее подготовленные позиции. Девятнадцатая напирала, напирала, и еще до конца не исчерпаны были ее резервы. Никому уже, кроме нее, не было никакой возможности подступиться к лопатам. В бурлящей середочке, правда, возился один неприятельский воин, как заблудившаяся овца в чужом стаде. Стась разбежался с гиком, с дурашливым визгом, уселся верхом на этого отщепенца. Ноги свесил, каналья. Длинные руки Стася потянулись к совковой лопате. За нее держались, правда, еще чьи-то руки, но лопата была приличная, с отполированным березовым черенком, за нее можно было и побороться. Игра стоила свеч, значит, прочь сомненья и колебания! Стась сидел на плечах противника, у него же из рук и лопату тянул. Стася, конечно, скинули, хотя и не сразу, потому что мешала суматоха и толчея, в которой не просто бывает развернуться со всеми удобствами, так что некоторое время держали его на себе в силу сложившихся обстоятельств. После, конечно, и под бок двинули за нахальство. Он ничего. Он похихикивал мелким смешком, выбирался из содома, где звенел раскаленный в жаркой схватке металл и гремели рукоятки, где перекрещивались друг с другом нахальные руки. В стороне раздавался ненатуральный, искусственный басок Мыльного. Пользуясь славным именем независимой Девятнадцатой группы и, к тому же, порядочной суматохой, брал он на горло то одного, то другого прилежного.
Оружия хватило всем. Разошлись силы неприятельские. Девятнадцатая - в одну, прилежные - в другую сторону. Гремели, звенели доспехами, взятыми с бою, не находили никаких слов для общения с противной стороной. Каждая сама по себе.
Мастер передовой группы, солидный человек Воронов, и Пал Сергеич возвращались из какой-то конторы. Метили всяк на свою ватагу. Соблюдая педагогическую дипломатию, доругивались на ходу вполголоса.
На третьей скорости Пал Сергеич подкатил к Федьке Березину и зло, во всеуслышанье пояснил:
- Побить захотели. Нос утереть. Покажем, говорит, как надо работать. Это нам-то. Каши мало ели! Ребятам не говоря, пусть зря не волнуются. Не надо им! - гусем шипел Пал Сергеич.
Самозванец сдвинул шапку на лоб, возмущенно присвистнул. Не говорить, ха! Дудки, Пал Сергеич. Извини, товарищ мастер. Чтобы прилежные опять вперед высунулись? Федька душу вынет из каждого, кто позволит им высунуться вперед.
- Эй, вы! - он сощурил глаза на Леху, на Тимку Руля и на Маханькова с Сажиным, бездельно толкущихся в ожидании последних известий. - Слыхали? Поняли? Убью, если кто знать не будет!
- Не отвлекайся, Березин, с тобой говорю. Люк открывал у пульмана? Идем - покажу. Один - я, другой - ты с ребятами. Но осторожней. Чтобы крышкой кого не пришибло! Глядите у меня.
Не обращая внимания на свою доблестную группу, гудящую, колдующую над проблемой мирового значения, мастер сидел на корточках, кряхтел, сопел, выбивал ломом задвижку замка. Когда она подошла к критической точке, - махнул варежкой, чтобы пацаны отодвинулись дальше. Крышка бухнулась на металлические опоры, люк отворился, показал угольное нутро пульмана. Загрохотал, загудел, пошел уголь. Выкатывались комья, мелочь скрипела и скрежетала по железному желобу. Хрустнула вдруг, осела многотонная масса. Девятнадцатая оживилась, взялась за лопаты, рассыпалась вдоль вагона. Иные полезли наверх.
Сопели, носились, бегали. Ширкали, звенели, бухали инструментом так, как никогда до этого не ширкали, не звенели и не бухали. Потому что для госпиталя. Пусть солдаты выздоравливают.
Уголь сползал, оседал, проваливался. Ломом поддевали те комья, которые задерживали общий поток. Скособочившись, пританцовывали на наклонной плоскости. От одного затора к другому. Мелочь образовывала пыль, они пыхтели, отплевывались. Вполголоса, чтобы не засек мастер, гнусным словом ругали Гитлера за то, что по его вине вкалывать приходилось сверх нормы, на сон грядущий, к тому же без намека на дополнительный харч. Когда дела шли хорошо, вверху, над головами работающих повисала частушка:
Шаркун был верен себе. Откуда что брал. Сочинял, что ли, по ходу дела?
- Эй, вы, длинноязыкие! Пал Сергеич всыплет...
