Это он верно, это не зря Пал Сергеич заметил. Пока молчать надо про первое место, делать вид, будто ничего не произошло. И вкалывать, чтобы ни одна душа тебя не обошла к празднику. Нет, голова он, Пал Сергеич, с таким не пропадешь, не соскучишься.
Мороз не снизошел до интересов жеушника. Весна не весна. На Фокином градуснике подскочило под тридцать. В общежитии ничего, ветра не слышно, хотя в окна дуло без конца, упрямо и нудно. Нет, тут можно, во-первых, умыться, потом в шашки срезаться, поваляться, пока Фока не видит, с интересной книженцией. В конце концов придавить храпака - тоже дело. От сна еще никто не умер.
В двери вежливо постучали, и вошел Михаил Михневский в сопровождении военного человека. Человек был еще молодой, в серой солдатской шинели без погон, из-под которой выглядывала военная же гимнастерка.
- Здравствуйте, - он поздоровался первый, за ним - Михаил Михневский.
- Тепло у вас, хорошо, - констатировал гость, потирая руки. При этом, как пацаны заметили, потирал больше левой правую, по-видимому, раненую. - Стоят вагоны с углем, разгружать некому, вот и пришли вместе с комсоргом: может, выручите, - сразу и выложил.
- Да, ребята, такая ситуация, приказывать не имеем права: вы свое отработали, по всем нормам вам отдыхать полагается, - подхватил Михаил Михневский и вздохнул грустно.
- Ну, правильно, выдохлись, весь энтузиазм вышел. - Березин с ходу уловил ситуацию, с ходу же и решил поставить на этом невыгодном разговоре точку. Тем не менее . глаза его гипнотизировала раненая рука гостя: он будто подстерегал каждое ее движение; в Федькину башку стучалась какая-то еще не ясная, однако настойчивая мысль: кто он? Зачем он?
Тягостная тишина висела с минуту. Пацаны глаза прятали.
- Кому уголь? Нам, что ли, в общежитие? - на всякий случай поинтересовался Соболь.
- Для госпиталя уголь, - небрежненько бросил комсорг училища, мельком взглянув на Соболя, на Тимку Руля.
- Что? - Соболь отстранился от своей двухъярусной койки, подошел ближе к столу. - Для госпиталя, значит?! Так разве мы олухи, э, пацаны? К нам обращаются или не к нам?
- Дак кто же против? - едва не враз поддакнули Стась с Евдокимычем.
- Ну, Федька, ну, тебя спрашивают, командуй давай, раз для госпиталя, - поднапер Соболь на старосту.
- А я знал, что для госпиталя? - возмутился Березин. Зеленые глаза его тут же прошлись по головам пацанов. - Мыльный! Маханьков с Сажиным! Разговорчики у меня потом будете разводить. - Обернувшись к гостю, к военному человеку, доложил строго по форме:
- Дак нам не надо повторять команду. Девятнадцатая, она такая группа. Для госпиталя, значит, для госпиталя.
- Значит, договорились, - поднялся гость.
- Одни пойдем или как? - Федька уточнил обстоятельства.
- Да нет, ребята. Восемнадцатая уже собирается. А мы предупредим мастеров. Надо идти, - на ходу уже пояснил Михневский.
- Вот это ничего! - присвистнул Самозванец, когда закрылась дверь за посетителями. - А Восемнадцатая-то! Уже собирается! Ну, прилежные...
Не было нужды подгонять пацанов, Березин никого не подгонял. Он сам с собой разговаривал, душа самозванная.
Колючий, злой ветер подкарауливает людей на виадуке: жарит сбоку. Верти, не верти головой - куда спрячешься. Ни нос, ни щеки не побелеют от такой заразы, наоборот, краснеют, как помидоры. Скулы сводит, будто от смеха, а нисколько и не смешно. Скорее, наоборот.
Ветер разогнал тучи. Всходила большая, холодная, начищенная до блеска луна. Тонкими паутинками сверкали внизу рельсы незанятых путей. Группа не в лад дробила ботинками. Нет, не одна, - две группы. Километровый виадук гудел от шестидесяти пар разнокалиберных ног. На товарную станцию топали две группы. Мастер Воронов, как положено, держался во главе Восемнадцатой. Бухали они не так громко, и в шаге не было у них широкой вольности. Выводок прилежных прилежно и топал. Девятнадцатая, во главе с Пал Сергеичем, не смешивала с ними своих рядов. Она была сама по себе, в чистом виде.
- Вот дает. Пришить бы воротник к телогрейке, чтобы в сопатку не дуло, - кряхтит, крутит туда-сюда головой Механиков.
- Эй, гамаюновцы! - шлепнул губами один из прилежных. - Не отставай.
Староста Чесноков наподдал крикуну леща с вывертом. И правильно сделал: не Девятнадцатой же вразумлять олуха.
- Я хотел на соцсоревнование вызвать, - вздыхал губошлеп.
Справа, на сортировочной горке, тутукала, трудилась маневровая длиннотрубая «ОВ»ечка. Знаменитый «ФЭДЭ двадцать один три тыщи», наверно, в рейс ушел, пилит где-нибудь на перегоне. Теперь на нем другой машинист, не Лунин.
По левую сторону от виадука, как обычно, неисчислимыми рядами стояли эшелоны с углем, с коксом, платформы с закрытыми в брезент «гостинцами» для фашистов. «Илы» с зачехленными носами, нацеленными в ночное небо. Совсем открытые «Яки». Вагоны, вагоны, вагоны...
Внизу, между вагонами, стало теплее. Ветер заметал сухую колючую крупу, кружил, заходил с разных боков. Утерял, видно, главное направление и метался, как полоумный, не знал, что ему дальше делать. Здесь было теплей значительно.
