2. Когда у нас происходили беседы о царствовании мудрейшего Юлиана и я утверждал, что оно было достойным восхищения, таким, каким естественно быть царствованию такого мужа, ты, очевидно, не рад был слышать это, я под видом похвалы порицал, утверждая, что он был велик своею тароватостью [1], приводя в доказательство того дары его евнухам; таковыми были, по твоим словам, деревни. И тут последовала о них пространная речь, говорилось, что то были отборные из тех, какие имеются в стране. Ты хотел, видно, значительностью подарков набросить тень на характер того, кто дарил, и возбудить некоторые подозрения. Я едва перенес это, но все же вынес, зная, что это неправда и что это не были самые крупные из его даров, но не желая вступать в спор из за этого. 3. К этому ты прибавил об уборе его матери, который был отдан, по твоим словам, одному врачу в награду за смерть той жены, которая у него была [2], в чем, будто бы, под клятвою уверял Ельпидий. Присоединялась сюда и похвала Ельпидию, не для того, чтоб похвалить Ельпидиа, но чтобы придать веры его клятве. Тут я возопил и пораженный в сердце тем словом сказал: «Но не стал бы клясться Ельпидий, что в молодости был жертвою разврата». И я сказал то же, что римский сенат и народ, как сообщалось сюда людьми, долго там жившими, и что он заменил наложницу человеку, дельному в остальном, но в этом несчастному. Были и такие, что утверждали, будто он и до смерти не освободился от этого недуга. И вот до чего ты был подавлен [3] истиной, что и сам признавался, что слышал подобное от одного из его ассессоров, Итак я заявил, что такой человек, по доброй воле преображавшийся в женщину, лишен прав, и образом жизни его у него отнята возможность злословить другого. Это я заявил. 4. А ты хотел, чтобы я молча встретил речи против той священной главы и предал доблестного государя и друга [4]. Ведь он был мне другом и я не отрекся бы от этого. Но не таков долг друзьям со стороны друзей, но помощь, рвение, слово, дело, предо мною же был момент не дела, а слова. Итак я говорил и возражал, когда низкий человек злословил благородного.
{1 Amm. Marc. XXV 4, 15.}
{2 Елена, см. Amm. Marc. XXI 1, 5.}
{3 κατεχώοϋης, срв. стр. 52.}
{4 Срв. письма, автобиографию, § 120 слл., т. I, стр. 41 слл. и особ. Эпитафий.}
5. Сердился я не потому только, что был другом, но и на клевету. В самом деле, кто бы из греков или варваров мог поверить не только тому, чтобы он сам убил собственную жену, но вообще убил без вины какого либо человека? Что говорю, убил? Кого это он лишил отечества или кого — денег, этот человек, проводивший дни и ночи в жертвоприношениях, молитвах, беседах с демонами, имевший с ними общение чрез посредство предсказателей и скорее в их благосклонности, чем в руках воинов, полагавший надежду во время войн [5]? Неужели вступил бы он под одну кровлю с другим, совершившим подобное преступление, или обратился к нему со словом и стал слушать его речь? Разве не знаешь ты, что и тех, которые как то составили заговор против него, чтобы его убить, а самим властвовать, он изобличил и отпустил [6]? 6. Так неужто этот человек убил бы жену ядом, не имея в чем ее обвинить или даже располагая обвинением? И неужели он произнес бы врачу такие слова: «Замешай снадобье; влей, дай и, каким хочешь способом, покажи мне труп жены, возьми на себя дело, противоположное твоей профессии, и награда тебе убор, когда то украшавший мою мать?» Чтобы он произнес такие слова? Чтобы отверз уста для подобных речей? И язык его не запнулся бы? Λ свершив такое деяние,не ослепил ли бы он себя, дабы не видать того, кому сказал эти слова?
{5 Срв. Надгробную речь (orat. XVIII) $ 126 след., orat. XVII § 9.}
{6 orat. XVIII § 199, т. I, стр. 364. Amm. Marc. XXII, 11, 2.}
