22. Или тебе представляется, я поступаю неправо, когда не пишу хвалебных речей тем, кто на погибель многим день спят, а ночью желают повелевать демонами? А между тем ты говоришь, что никому не уступаешь в таких злых делах, скорее знаешь не меньше, чем одни, других больше. Но все же и с худшим в столь зловредных занятиях ты обращаешься с величайшей охотой, считая приятнее праздника слышать что-нибудь или говорить о таком предмета. Между тем следовало бы воспользоваться прежними опасностями, как уроком. Ты же, как кажется, от избежания их стал хуже.
1. Ничего удивительного нет в том, что Сильван, сын Гауденция, злословит меня, ведь он бранит и отца своего Гауденция и его не только бранил, но и причинял зло ему. Меня же некоторые усовещивали и сам я себя не раз уговаривал молчать, но полагая, что своим словом об этом, сделаю других более скромными, я счел лучшим сказать, чем молчать. И вместе с тем я рассчитываю многих из тех, которые с ним теперь разговаривают, убедить избегать этого общения, как сопряженного с некоторой неблаговидностью.
2. Вот как было дело: Когда я явился сюда и начал заниматься тем делом, которым теперь занимаюсь, Гауденций, человек порядочный и приличный и много времени проведший за преподаванием, явившись во мне и показав этого Сильвана, которого он отрекомендовал как своего сына, просил меня и его принять в число учеников, помянув и о гонораре, Я же за гонорар рассердился, а этого ученика принял с удовольствием, не зная, каков он будет в отношении в учителю, но своею готовностью почитая отца. И труда у меня с ним было больше, чем с кем-нибудь другим, настолько он был и неподвижен по натуре, и так неспособен быстро воспринимать то, что ему говорили, но все же и при таких условиях, я считал нужным его понуждать.
3. Итак, когда он признан был способным говорить судебные речи, явившись за Евфрат и заработав деньги, он потом явился для тех же занятий сюда. Помощь, какую естественно нужно было получить от меня в таком деле, он получил, но я не знал, что благодетельствую недобросовестного человека, пока не вывела все на свет приключившаяся мне невзгода с ногою, когда, в то время как все плакали и молва о несчастье вызывала по всему городу слезы, этот один не мог удержаться и скрыть радость под притворной печалью, но и дважды, и трижды опрашивая вследствие недоверия к тому, чтобы такое благо для него случилось, после того, как узнал, что так и есть, и молва не обманывает, вскочив и высоко подпрыгнув от земли, рукоплеща и всем прочим поведением обнаруживая удовольствие, добавил к этому громким голосом, что это дело Зевса, творящего справедливое.
4. Я же, лежа при малых надеждах на спасение, слышал это и про себя соображал, не потерпел ли он от меня когда-либо чего-нибудь дурного, чтобы так злорадствовать, Тут я находил благодеяния, а никакой несправедливости или неприятности. Итак, когда я удручен был этим, некто из сидевших подле меня говорит, что я поздно узнал этого человека, который давно, еще раньше несчастья, был ко мне неприязнен.
5. Что же значить его поступок, хвала богу во время несчастья с ногой? Раздачи устроителя Олимпий сотрапезникам для отнесения домой после обеда, делали повинность эту тяжкою и невыносимою, и была опасность, что праздник не состоится. Желая прекратить это, я уговаривал многих, и убедил одного, оценившего совет по советнику, так как, по его мнению, никогда бы я не предложил чего-нибудь неподобающего. И пусть он и его бабушка встретят за это благосклонность со стороны Зевса. Итак из остальных одни одобряли, другие не обвиняли, а если кто и был недоволен, то сетовал молча. Один этот разражался криками, и очевидно, огорчен был тем, что я не умер. Ведь одной и той же душе свойственно было бы, конечно, и этому радоваться, и того желать, и бывший ученик мой был более несправедлив, чем те, кто не были со мною знакомы, и не давший ничего более, чем те, кто давали что нибудь.
6. У него был сын в числе обучавшихся бесплатно и он, как отец, пользовавшейся моею бедственностью. Желая же и через сына мне причинить обиду, отвлекши его от моих дверей и увезя его, он отдает в обучение другому языку [1], не потому, чтобы чувствовал к последнему пристрастие, но чтобы оскорбить наш, вернее же этим вторым меня. И он увещевает сына, величавщагося своею упитанностью, считать наравне с богами презренного ливийца и не щадить ничего из того, что ему полезно, ни слова, ни дела, ни руки, ни ноги, ни войны, ни битвы, ни ран, ни того, если даже придется вступить в борьбу с моими учениками.
{1 ϋατέρα φωνή срв. vol. I pg. 144, 11, orat. 1 § 127 § 225, pg. 195 6 Ίταλών φωνή, orat. LVIII § 21, vol. IV pg. 191, 7 ή έτερα φωνή.}
