(XXVI) Будучи человеком неимущим, расточительным, наглым, хитрым и вероломным, он, видя в своем обнищавшем и опустошенном доме такую большую сумму денег, стал замышлять всяческие ухищрения и обманы. «Неужели я дам деньги судьям? А мне что тогда достанется, кроме опасности и позора? Неужели мне не придумать способа для неизбежного осуждения Оппианика? Как же быть? Ведь все может случиться: если какая-нибудь неожиданность вдруг избавит его от опасности, деньги, пожалуй, придется возвратить. Итак, подтолкнем, — сказал он себе, — падающего и повергнем погибшего». (71) Он задумал вот что: посулить деньги кое-кому из наименее добросовестных судей, а затем не дать их; люди строгих правил, полагал он, и сами безусловно вынесут суровый приговор, а у менее добросовестных он своим обманом вызовет раздражение против Оппианика. Поэтому он, делая все вопреки рассудку и навыворот, начал с Бульба, который, давно не получая никаких побочных доходов, был печальным и унылым. Стайен подбодрил его: «Ну, Бульб, — сказал он, — не поможешь ли ты мне кое в чем, чтобы нам служить государству не задаром?» Тот, как только услыхал это «не задаром», ответил: «За тобой я пойду, куда захочешь, но что ты предлагаешь?». Тогда Стайен обещал дать ему, в случае оправдания Оппианика, 40.000 сестерциев и предложил ему обратиться к другим, давно знакомым ему людям и даже сам, как повар, затеявший всю эту стряпню, брызнул на этот «лук» «каплей» приправы[601]. (72) И вот, этот «лук» показался не таким уже горьким тем людям, которые, благодаря словам Стайена, предвкушали еще кое-что в будущем. Прошел день, другой; дело стало сомнительным; посредника[602] и поручителя за уплату видно не было. Тогда Бульб, с веселой улыбкой и настолько ласково, насколько умел, обратился к Стайену: «Ну, что же, Пет, — говорит он (дело в том, что Стайен, на основании родовых изображений Элиев, выбрал себе именно это прозвание, дабы не казалось, что у него, если бы он назвал себя Лигуром, прозвание не родовое, а племенное[603]), — люди спрашивают меня, где же денежки за то дело, о котором ты со мной говорил». Тут этот бессовестный проходимец, привыкший наживаться на судебных делах, в душе уже считая припрятанные им деньги своими, нахмурился (вспомните его лицо и его лживую и напускную важность) и, будучи до мозга костей обманщиком и лжецом, наделенным этими пороками от природы и сдобрившим их, так сказать, своим усердием и искусством совершать подлости, невозмутимо заявляет, что Оппианик обманул его, и прибавляет для большей убедительности, что он намерен при открытом голосовании подать против него обвинительный голос.
