(IV, 11) Итак, Лабиен, кто же из нас двоих действительно сторонник народа: ты ли, считающий нужным во время самой народной сходки отдавать римских граждан в руки палача и заключать в оковы, ты ли, приказывающий на Марсовом поле, во время центуриатских комиций, на освященном авспициями[797] месте воздвигнуть и водрузить крест для казни граждан, или же я, запрещающий осквернять народную сходку присутствием палача, я, требующий, чтобы форум римского народа был очищен[798] от следов этого нечестивого злодейства, я, утверждающий, что народную сходку следует сохранять чистой, поле — священным, всех римских граждан — неприкосновенными, права на свободу — нетронутыми? (12) Хорош народный трибун, страж и защитник права и свободы! Порциев закон избавил всех римских граждан от наказания розгами; этот сострадательный человек вводит вновь бичевание. Порциев закон защитил свободу граждан от посягательств ликтора; Лабиен, сторонник народа, отдал ее в руки палача. Гай Гракх предложил закон[799], запрещающий без вашего повеления выносить смертный приговор римскому гражданину; этот сторонник народа захотел, чтобы дуовиры не только выносили без вашего повеления приговор о судьбе римского гражданина, но осуждали римского гражданина на смерть даже без слушания дела. (13) И ты еще смеешь толковать мне о Порциевом законе, о Гае Гракхе, о свободе этих вот людей, вообще о каких-то сторонниках народа, когда ты сам попытался не только необычайной казнью, но и неслыханной жестокостью выражений оскорбить свободу нашего народа, подвергнуть испытанию его мягкосердечие, изменить его обычаи? Вот ведь слова, которые тебе, милосердному человеку и стороннику народа, доставляют удовольствие:
