(VI, 18) Теперь мы будем говорить об обвинении, связанном со смертью Сатурнина и твоего прославленного дяди. Ты утверждаешь, что Луций Сатурнин был убит Гаем Рабирием. Но ведь Гай Рабирий, на основании показаний многочисленных свидетелей, при красноречивейшей защите Квинта Гортенсия, уже доказал ложность этого обвинения. Я же, будь еще у меня полная возможность говорить по своему усмотрению, принял бы это обвинение, признал бы его, согласился бы с ним. О, если бы само дело позволило мне с гордостью заявить, что Луций Сатурнин, враг римского народа, был убит рукой Гая Рабирия! Крики ваши меня ничуть не смущают, напротив, ободряют, показывая, что если еще есть недостаточно осведомленные граждане, то их немного. Поверьте мне, римский народ — этот вот, который молчит, — никогда не избрал бы меня консулом, если бы думал, что ваши крики приведут меня в замешательство. Но вот, восклицания уже стихают; прекратите же крики, доказывающие ваше неразумие и свидетельствующие о вашей малочисленности! (19) Я охотно признал бы это обвинение, если бы мог это сделать, не греша против истины, или, вернее, если бы у меня еще была полная возможность говорить, что́ найду нужным; повторяю, я признал бы обвинение, что Луций Сатурнин был убит рукой Гая Рабирия, и я счел бы это деяние прекрасным; но, коль скоро я не могу этого сделать, я призна́ю факт, который принесет ему меньшую славу, но для обвинения будет иметь значение не меньшее. Я признаю́, что Гай Рабирий взялся за оружие с целью убийства Сатурнина. Что скажешь ты, Лабиен? Какого более важного признания ждешь ты от меня или, вернее, какого более тяжкого обвинения против Рабирия? Или ты, быть может, усматриваешь некоторую разницу между убийцей и человеком, взявшимся за оружие с целью убийства? Если убить Сатурнина было беззаконием, то взяться за оружие, угрожающее Сатурнину смертью, нельзя было, не совершая злодейства; если ты признаешь, что за оружие взялись законно, [то ты неизбежно должен допустить законность убийства.] [Лакуна.]
