Мысли снова завертелись вокруг того, о чем уже невмоготу было думать. Следователь мог бы заглянуть в церковный календарь, чтобы уточнить… А чего ему уточнять? Он же считал правду выдумкой, от начала до конца. Даже шуточки отпускал по поводу того, что версия подследственного не выдерживает проверки, с какого конца ни зайди. Зачем уточнять то, что не вызывает доверия? А что может вызвать доверие? Неужели ничего нельзя доказать? Неужели нет никакой зацепочки? Неужели никогда не удастся доказать свою правоту, смыть позор, вернуть жену и дочь? Думать о том, что не удастся, было очень больно, но Алексей понимал, что сможет реабилитироваться только в том случае, если Нина или Инга расскажут правду. А они вряд ли захотят это сделать. И не стоит тешить себя напрасными надеждами на то, что, выйдя на волю, он сможет найти какие-то доказательства их сговора. Вряд ли они заключали письменное соглашение или вели переписку. Такие дела делаются иначе, договариваются устно, без свидетелей, расчеты производят в наличной форме… Можно было помечтать о том, чтобы устроить Инге допрос с пристрастием. Помечтать можно, но после такого допроса велик риск снова угодить за решетку, да и не в характере Алексея были такие дела. Он мог быть жестким, но не жестоким. Жестокость была ему абсолютно несвойственна. Может, как-то спровоцировать Ингу или Нину? Устроить так, чтобы они при свидетелях или «под запись» сами себя выдали? Но как? Выйти на волю, взять диктофон и прийти к Инге? Вряд ли получится. Такая хитрая тварь даже наедине не «проколется». Изобразит удивление и вызовет милицию, а пока та будет ехать, ударится пару раз головой о косяк и «закроет» Алексея по новой уже за попытку убийства. К Нине вообще и близко подходить нельзя, не то чтобы на откровенность вызывать. Любая попытка пообщаться, даже самая невинная, будет трактоваться как попытка сведения счетов. Это и ежу понятно. Незачем подставляться. Вот если бы Инна ему верила… Если бы да кабы… Если бы жена и дочь не отвернулись, то все было бы иначе. И сиделось бы легче, и перспективы возвращения к нормальной жизни после отсидки были бы. В конце концов, можно переехать в другой город, где никто не станет шептаться за спиной, да много чего можно сделать, если есть смысл, стимул, цель…
В глубине души теплилась надежда на то, что по выходе на волю все же удастся объясниться с Инной и убедить ее в своей невиновности. В тот день, на свидании Инна была взвинченной, нервной, да и Инга непременно постаралась как следует, настраивая сестру против мужа-«насильника». Но со временем эмоции поутихнут, Инна сможет спокойно подумать, и тогда…
Получив свидетельство о расторжении брака, Алексей очень удивился. Насколько ему было известно, при наличии у супругов несовершеннолетних детей развод возможен только в судебном порядке. Но начальник отряда капитан Харламов объяснил ему, что в исключительном порядке возможно оформление развода в ЗАГСе по заявлению одного из супругов, независимо от наличия у супругов общих несовершеннолетних детей, если другой супруг осужден за совершение преступления к лишению свободы на срок свыше трех лет.
– А уж если муж осужден по сто тридцать первой статье, так разводят вообще без вопросов, – добавил начальник отряда.
Харламов относился к Алексею нормально, ровно. Не баловал, но и не придирался попусту. Отношения с другими заключенными тоже сложились нормальные. Собственно, особенно стараться для этого не пришлось. Соблюдай правила, писаные и неписаные, не лезь не в свои дела, не пытайся строить из себя невесть что, вовремя давай укорот нахалам – и просидишь весь срок спокойно. Алексей, имевший представление о тюрьмах и лагерях лишь по книгам и фильмам, поначалу опасался того, что с такой статьей, как у него, жизнь в колонии может оказаться весьма несладкой. Известно же, что зэки не любят насильников. Но еще в следственном изоляторе бывалые зэки объяснили ему, что сначала принято смотреть на человека, а уже потом на его статью. Так оно и вышло. Никто не собирался отравлять Алексею жизнь из-за его статьи. Некоторые даже считали, что Алексей и в самом деле «пострадал»: распалила ушлая секретарша страсть в директоре, сама склонила к сексу, а потом написала заявление в милицию. Утешения вроде: «Не бери в голову, не ты первый, не ты последний» – Алексея не успокаивали, а, наоборот, раздражали.
