Слово «красавчик» применительно к Коле вызвало у многих улыбку.
– Там, кстати, денег было восемь рублей шестьдесят копеек, – добавил Алексей к «красавчику», чтобы еще больше развеселить народ, и, будто спохватившись, обернулся к Коле: – А с чего ты, Фанрута, меня ментом назвал? Разве я в форме был? Или, может, ксиву тебе показывал? Люди, судите сами, если бы я был ментом, то разве стал за лопатником нагибаться и вора упускать? Менту лишняя палка в отчете дороже лопатника, или я ошибаюсь?
Зрители загудели, соглашаясь.
– Врет он все! – прошипел покрасневший как рак Коля.
– А если проверим? – прищурился Лаврентий.
– Проверяйте, – пожал плечами Алексей. – Могу сказать, по какому адресу тогда жил, где учился. Проверите и поверите, что студентом я был, а не ментом. Наговорить на кого угодно можно.
Связь с волей в колонии была налажена хорошо. В каждом отряде у смотрящего и его приближенных имелось несколько мобильных телефонов. При обысках телефоны прятали, если их находили, то отбирали, но буквально на следующий день телефоны появлялись снова.
Вынесение решения отложили до наведения справок. Справки навели достаточно быстро. Спустя неделю Лаврентий объявил, что Фанрута и впрямь гнал порожняк, потому что Монах сроду не работал в милиции. Коле пришлось признать, что он был неправ, но ради сохранения лица он попытался вывернуться, заявив, что сделал неверный вывод из-за рокового стечения обстоятельств, главным образом из-за того, что на помощь к Алексею спешили два явных мента в форме. Алексей никаких милиционеров не помнил, если они и существовали, то только в Колином воображении, но спорить не стал. Он решил, что теперь, «получив по ушам», Коля уймется или хотя бы оставит его в покое, но сильно ошибся, потому что не учел всей гнилости Колиного характера. Потерпев неудачу в попытке самоутвердиться (на зоне таких неудач не забывают, у зэков вообще память длинная), Коля счел виноватым в этом Алексея и решил отомстить. В своем, гнилом, стиле, иначе он не умел. Узнав, что Алексей подал ходатайство об условно-досрочном освобождении, Коля начал провоцировать его на нарушения режима.
С ходатайством вышло так. После смерти Инны и осознания окончательного разрыва с дочерью Алексею стало настолько все безразлично, что он перестал думать о жизни по ту сторону забора, перестал мечтать о том, чтобы поскорее выйти на свободу. А что толку мечтать, если там ничего нет – ни семьи, ни кола, ни двора? Совсем как у Бабая, один в один. И продолжение последовало то же самое. Стоило только перестать желать, как желание исполнилось, точнее, начало исполняться. Начальник отряда вызвал Алексея для разговора по душам и сказал, что администрация колонии хорошо относится к заключенному Кудрявцеву и что она поддержит ходатайство об условно-досрочном освобождении. Алексей подумал и решил написать. Хоть и не очень-то тянет на волю, но чем раньше выйдешь, тем раньше встанешь на ноги, наладишь жизнь заново и докажешь Инге, что она просчиталась: ей удалось лишить тебя всего, что было тебе дорого, но сломать и растоптать тебя она все же не сумела. Вот и написал. Срок рассмотрения ходатайства в суде законом не определен, все зависит от загруженности конкретного суда. Начальник отряда, исходя из собственного опыта, посоветовал Алексею настроиться на три-четыре месяца.
– Раньше и по полгода ждали, и больше, – сказал он. – Был у меня один такой в отряде, трояк тянул, так ему УДО за два месяца до «чистой» вышло. И смех и грех, а правильнее всего – издевательство. Но сейчас получше стало. Судьи, они ведь тоже люди, понимают, что и как… Короче – жди, надейся и помни, что от судьбы не уйдешь. Судьба и на печке найдет. Вот я, например, в детстве мечтал стать капитаном дальнего плавания, мечтал мир повидать, а стал капитаном внутренней службы. Звание почти то же самое, а разница ведь огромная. Весь мир, как бы не так! На западе дальше Питера не бывал, а на востоке – дальше Саратова. Мечтал о тропиках и пампасах, а вместо этого… Эх, да что там говорить!
