В этом пожаре исчезло и немецкое гуманистическое движение. С одной стороны, с ним боролось большинство университетов; с другой стороны, реформаторы, участвовавшие в борьбе за жизнь, подкрепляли свое дело религиозной верой, сосредоточенной на личном спасении в потустороннем мире и не оставлявшей времени для изучения классической цивилизации или улучшения положения человека здесь, внизу. Немецкие гуманисты сами навлекли на себя поражение, не сумев продвинуться от греческой литературы к греческой философии, уйдя в грубую полемику или мистицизм, гораздо менее зрелый, чем у Экхарта. Они не оставили крупных трудов; грамматики и словари, которые, как надеялся Рейхлин, станут его «памятником более прочным, чем медь», были вскоре вытеснены и забыты. И все же кто знает, осмелился ли бы Лютер бросать свои «Давидовы выстрелы» в Тецеля и папу, если бы разум Германии не был в какой-то мере освобожден гуманистами от ультрамонтанских ужасов? Последователи Рейхлина и Муциана составляли энергичное меньшинство в Эрфурте, где Лютер проучился четыре года. И величайший немецкий поэт эпохи, воспитанный в гуманизме, стал пламенным глашатаем Реформации.
В немецкой литературе этой эпохи до Лютера не было гигантов; была лишь удивительная кипучесть и плодовитость. Поэзия писалась для того, чтобы ее читали вслух, и поэтому ее приветствовали в коттеджах и дворцах. Мистерии и страсти продолжали разыгрываться, накладывая грубую набожность на сильный интерес к драматическому искусству. К 1450 году немецкая народная драма в значительной степени секуляризировалась. Даже в религиозные пьесы включались грубые и порой скандальные фарсы. 79 В литературе царил юмор; вот уже превратности и забавы Тиля Эйленшпигеля, этого странствующего плута (буквально — совиное стекло), пронеслись по Германии, его веселые проделки не щадили ни мирян, ни священников, а в 1515 году его приключения обрели печатную форму. В литературе, как и в искусстве, то и дело появлялись изображения монахов и священников, которых утаскивали в ад.8 °Cатира процветала во всех литературных формах.
Самой эффективной сатирой того времени стал «Нарреншиф» (1494), или «Корабль дураков», Себастьяна Бранта; никто не мог ожидать столь живого выступления от профессора права и классической литературы из Базеля. Брант представил себе флот (он забыл его в плавании, а позже назвал кораблем), укомплектованный дураками и пытающийся переплыть море жизни. Один дурак за другим разгуливают по сцене; одно сословие за другим подвергается ударам гневной плети юриста — крестьянин, механик, нищий, игрок, скряга, ростовщик, астролог, юрист, педант, пижон, философ, священник; тщеславие честолюбцев, праздность студентов, продажность торговцев, нечестность подмастерьев — все получают свою долю ударов, и Брант оставляет свое уважение только для благочестивого и ортодоксального католика, который посвящает свою жизнь тому, чтобы обрести рай. Прекрасно напечатанная, украшенная гравюрами на дереве, подчеркивающими каждую колкость повести, книга с триумфом шествовала по всей Западной Европе, выдержав дюжину переводов; наряду с Библией она была самой читаемой книгой того времени.
Брант нежно бил духовенство, но Томас Мурнер, францисканский монах, нападал на монахов и священников, епископов и монахинь с сатирой, которая была одновременно острее, грубее и остроумнее, чем у Бранта. Священник, говорит Мурнер, заинтересован в деньгах больше, чем в религии; он вымогает у прихожан все возможные гроши, а затем отдает часть своих доходов епископу за разрешение содержать наложницу. Монахини тайно занимаются любовью, и та, у кого больше детей, становится настоятельницей.81 Мурнер, однако, был согласен с Брантом в верности Церкви; он осуждал Лютера как очередного глупца, а в трогательном стихотворении Von dem Untergang des christlichen Glaubens оплакивал упадок христианской веры и углубление хаоса в религиозном мире.
