Эти переживания навсегда затронули ее нервную систему; «она страдала от сердечных жалоб». 26 и оставалась в слабом здоровье до конца жизни. К ней вернулось мужество, когда под протекторатом Сомерсета парламент объявил ее наследницей престола. Поскольку ее католическая вера, воспитанная в детстве с испанским пылом и укрепленная живыми и предсмертными увещеваниями матери, была драгоценной поддержкой в ее горестях, она отказалась от нее, когда оказалась на краю власти; и когда Совет короля приказал ей прекратить слушать мессу в своих покоях (1549), она не послушалась. Сомерсет потворствовал ее сопротивлению; но Сомерсет пал, ее брат-король утвердил приказ, а трое ее слуг за его игнорирование были отправлены в Тауэр (1551). У нее отобрали капеллана, который читал для нее мессу, и она в конце концов согласилась отказаться от любимого ритуала. Сломленная духом, она умоляла императорского посла устроить ей побег на континент. Осторожный император отказался санкционировать этот план, и он провалился.
Наконец наступил момент ее триумфа, когда Нортумберленд не смог найти ни одного человека, который бы сражался против нее, а те, кто пришел с оружием в руках поддержать ее дело, не просили платы, но принесли свои собственные припасы и предложили свои личные состояния для финансирования кампании. Когда она въехала в Лондон в качестве королевы (3 августа 1553 года), даже этот полупротестантский город почти единодушно поднялся, чтобы приветствовать ее. Принцесса Елизавета неуверенно вышла навстречу ей у городских ворот, гадая, не будет ли Мария возлагать на нее обиды, нанесенные именем Елизаветы; но Мария встретила ее теплыми объятиями и расцеловала всех дам в свите своей сводной сестры. Англия была так же счастлива, как и тогда, когда Генрих VIII, молодой, красивый и великодушный, взошел на трон.
Мэри было уже тридцать семь, и бессердечное время уже успело начертать на ее лице предзнаменования упадка сил. Нечасто ей доводилось прожить целый год без серьезных заболеваний. Ее мучили водянка, несварение желудка, изматывающие головные боли; ей делали многократные кровопускания, от которых она становилась нервной и бледной. Рецидивирующая аменорея временами ввергала ее в истерическое горе от страха, что она никогда не сможет выносить ребенка.27 Теперь ее тело было худым и хрупким, лоб изборожден морщинами, в рыжеватых волосах пробивалась седина, глаза были настолько слабыми, что она могла читать, только прижимая страницу к лицу. Черты лица у нее были простые, почти мужские; голос глубокий, как у мужчины; жизнь наделила ее всеми слабостями и ни одной прелестью женственности. У нее были кое-какие женские способности: она терпеливо вязала, искусно вышивала и играла на лютне; к этому добавилось знание испанского, латыни, итальянского и французского языков. Из нее получилась бы хорошая женщина, если бы ее не прокляли теологическая уверенность и королевская власть. Она была честна до простодушия, неспособна к дипломатии и очень хотела любить и быть любимой. Она была вспыльчива и строптива. Она была упряма, но не горда; она признавала ограниченность своих умственных способностей и смиренно слушала советы. Она была непреклонна только там, где дело касалось ее веры; в остальном она была мягкой и сострадательной, либеральной к несчастным и стремящейся исправить ошибки закона. Часто она инкогнито посещала дома бедняков, сидела и беседовала с хозяйками, записывала нужды и обиды и оказывала посильную помощь.28 Она вернула университетам средства, похищенные у них ее предшественниками.
Лучшие стороны ее характера проявились в относительной терпимости в начале ее правления. Она не только освободила Гардинера, Боннера и других, кто был заключен в тюрьму за отказ принять протестантизм, но и помиловала почти всех, кто пытался удержать ее на троне. Однако некоторых из них, например герцога Саффолка, она заставила заплатить в казну большие штрафы; затем, получив такую помощь, она значительно снизила налоги. Питеру Мученику и другим протестантам-иностранцам было разрешено покинуть страну на конспиративных квартирах. Совет королевы устроил поспешный суд над Нортумберлендом и шестью другими людьми, участвовавшими в заговоре с целью ареста Марии и короны Джейн Грей; все семеро были приговорены к смерти. Мария хотела помиловать даже Нортумберленда, но Саймон Ренар, теперь уже императорский посол, отговорил ее. Все трое непрощенных в последнюю минуту приняли римско-католическую веру. Джейн Грей назвала приговор справедливым, а признания — трусливыми.29 Мария предложила освободить ее, но уступила своим советникам настолько, что приказала держать ее в свободном заключении на территории Тауэра.30
