Выпив газированной воды с сиропом и бесстрашно проехав на метро (Петя впервые), они вышли у вокзала. Он поразил Федора высотой сводов «наче церква». К поезду подошли за полчаса до отправления. Федя с Петей и Таней вошли в купе и спокойно проговорили до той поры, пока поездной голос не сказал про провожающих. Таня вышла и помахала на прощание: «До встречи в Болотне…» Проводник стал на подножку. В Москву!
Утром я встречал Примаченко в Москве. Поезд прибыл вовремя, но ни Федора, ни Пети в нем не было…
Выставка прошла успешно, но картины на лужайке у ЦДХ паслись без пастуха. Тысячи людей открыли для себя мир живописи Марии и Федора Примаченко, а миллионы телезрителей услышали рассказ о них, увы, вместо встречи с Федей.
За минуту до отправления он выскочил из купе – железного ящика, где сидели чужие люди, из поезда, который вез его без его участия, от ограничивающего весь мир окна над липким, крытым дерматином столиком. Они выскочили с Петей из условного суетного мира перемещений. Домой, к привязанному на лугу коню. Как он будет без него? А телята – двести пятьдесят душ – неизвестно как, с чужим человеком, а мама, а Катя?..
В другой раз! Зимой. Потом. Тогда уж и в Большой театр! И на Красную площадь!
Вечером он уже отвязал своего коня…
После выставки я привез картины Марии Авксентьевне и Федору; Федор пригласил меня утром пасти телят.
На рассвете мы едем на телеге, запряженной Серым, по ровным росистым полям. Цветы – по ступицу колеса. Въезжаем в лес, и, не сходя с телеги, Федя показывает мне крепкие красноголовые подосиновики. Набираем полведра, пока едем. Конь отфыркивается.
Мне хочется самому, без домыслов узнать, почему он не приехал в Москву, но я удерживаюсь, правда, недолго.
– Ты из-за Серого с поезда слез?
– Я его еще Малышом зову за то, что он найвыщий в колхозе… А наверх не дает садиться… Но!.. Малыш… Смотри, какой хлеб богатый. Как стена…
Мы выезжаем на дорогу, проложенную по хлебному полю.
– Федя, – спрашиваю, – а что такое красота?
– Хлiб!
– Хлеб?
– Да! – смеется. – Хлеб. Саме те! А что может быть красивей, как хороший хлеб растет… Слушай, Юра. Я тут пасу, а как ветер гульнет, так оно красуется, словно волны…
Мы доезжаем до вагончика на ржавых колесах. Внутри столик, свечка и спинка от дивана для отдыха.
– Я хочу эту будку бусликами (аистами) обрисовать и колес на столбах наставить. Пусть гнездятся. Они любят, где люди.
Федя кладет в вагончик упряжь и, оставляя на росе темно-зеленые следы, идет отпирать загон.
Барс бросается к стаду и начинает его без команды облаивать.
– Барс! Иди сюда!.. Тры!
Федор выкидывает руку с тремя выставленными пальцами. Пес поджимает хвост и виновато идет к Федору.
– Я ему двойку не ставлю, чтоб он не терял авторитета перед коровами… А он и три не любит. Барс, а ну заверни стадо… О, молодец! Пьять!
Барс подбегает смело и ложится на спину, чтоб ему почесали брюхо.
– Ты за этот год нарисовал что-нибудь? – спрашиваю, увидев слетающих к стаду аистов, совершенно нереальных в молочном тумане, как на Федоровых работах.
– Не знаю, когда рисовать. Хочется, чтоб и тут, – он показал на стадо, – хорошо было… и дома… Кате помогать…
– А в Москву надо съездить, Федя!
– Надо. Нигде ж я не был. Где ж мог быть, кроме Киева! Стара не отпускает меня… Не знаю, как она выдержит, когда Петя в армию пойдет… Пусть выдерживает. Все нам нужны – и пастухи, и художники, и солдаты… Да и не могу на поезде, душно мне, не видно вперед. Вот на телеге – я б поехал. Или полетел бы с доброй душой. Да я бы там уже был…
Мы вышли на дорогу в Болотню – Киев – Москву.
– Как я люблю Пушкина! – вдруг сказал Федор. – Где он только не бывал… И все ехал конями.
По дороге я вернулся домой, написал эти заметки и прочел, что написал. Получилось: каждая заметка – лоскуток, но, может быть, вместе – лоскутное одеяло. Укрыться можно.
…Из речи Федора Примаченко на ежегодной нашей встрече у хлева с конем Серым, собакой Барсом и коровой Манькой в селе Болотня, расположенном в 40 километрах от чернобыльского реактора. Текст печатается по стенограмме и адаптирован для русского читателя.
«Я хату построил сам, чтобы детей там учить, чтоб приучать их до красоты, до природы. Чтоб они не руйнували ничего, а воздвигали что-то доброе. Чтоб они те атомные болванки клятые перетворилы на бороны да на трактора да землю эту пахали. Чтоб они соревновались не атомом, не тем, хто из них больше поубивал и покалечил, а урожаями и хлебом.