Как-то вернулся он из лесу, поставил в угол двустволку и стал рассказывать про росный рассвет, про вольных птиц. Я спросил его про добычу, он рассмеялся и сказал, что Катя и мама не разрешают стрелять, да и у самого у него никакого азарта нет, не то что у Барса.
– А где же твой пес?
– Та… он остался охотиться, – рассмеялся Федя, – ей-бо!
…Мы шли однажды с ним на пруд, как два гусака, в голове босоногого выводка. Моросил дождик.
– Теперь он у нас постоянный житель – этот дождь, – сказал Федя. – Хорошо! Воды в ставке́ прибавится, рыба веселей будет жить. – И тактично заметил: – Мы маленьких выпускаем… А большие не ловятся. Правда, хлопцы? – оглянулся он на учеников. – Я же их не учу, чтоб они стреляли и сетями браконьерили, а красоте… Как Они меня учили.
– Кто Они?
– Мама…
Второй сон Марии. «Словно кувшин мне на голову поставили, – сказал директор мастерских народных промыслов, обращаясь к Марии, – вот как я вырос благодаря красоте, которую ты творишь».
Про этот кувшин она вспоминает и радуется, хотя сама поездка ее в тридцать пятом году в Киев была тяжелой. Правда, видала она тогда сон: будто в чистом-то месте повесили разные люди свои рисунки, а Мария вроде подумала, что повесь она свои, то лучше других будут, и тут же спохватилась – может, грех так думать.
Местом этим оказалась Киево-Печерская лавра, где и находились те мастерские, куда она попала благодаря Татьяне (фамилию Мария не припомнит) и другим людям, которые ездили по деревням, разыскивая самобытных мастериц. Люди те остро чувствовали потребность сохранить народное искусство и вырастали на этот самый кувшин от общения с народными художниками…
Намаялась Маруся, поднимаясь на второй этаж в мастерские, и заплакала на убогость свою и решила назад в Болотню возвращаться, но услышала песню «Летит галка через балку» и ткнула резиновым копытцем костыля в дверь, где сидели девушки и рисовали.
– А ну, дайте мне бумагу и красок, – сказала Мария.
– Как можешь – то берись, а не можешь – то не берись, – сказала будущая подруга Параска Власенко громким, как она говорила, голосом, оторвавшись от этюда – коврика.
– О, думаю, какие тут люди серьезные! – рассказывала потом Мария Авксентьевна.
Дали ей бумаги, «красок красивых», и нарисовала она рушник. Директор как увидел, сейчас велел ее взять в лавру и пусть отдыхает. Потом наработала она картин удивительных, наградили дипломом и премию дали тысячу тех рублей, и директор отвез ее в ортопедическую больницу. «Примаченко, – сказали с уважением в больнице, – сделаем тебе операцию, будешь хоть и с палочкой, а ходить».
Мария встречает земляка. Он приехал вместе с другими военными в кузове грузовика в лавру и увидел случайно ее, сидевшую на скамейке.
– Маруся, здоров!
Она знала его давно. Он ходил в Болотню, где жила его мать. А после возвращения Примаченко из Киева домой он снова стал ходить в Болотню. Демобилизовавшись, он возил почту. Отвезет, поставит коня во дворе – и в гости. Маруся хоть и ходила плохо и в хозяйстве не годилась, но лицом была хороша. Да еще, за свое искусство получив деньги, купила патефон, кровать новую, одеяло… Всякого добра накупила. Он и стал крутить тот патефон. Год крутил, пока не настала война.
Свадьбы не было.
Когда Федор родился, дали отцу знать на фронт, и он ответил: «Пусть сын растет, счастливым будет и ждет батька, а я иду в пятый раз в атаку». Потом случилось известие.
Федор пришел домой. И сразу в избу ворвался праздник. Он умывался и улыбался, переодевался и улыбался, отбивался от беззлобных упреков мамы и жены и улыбался ослепительной улыбкой на черном от полевого загара лице. Он был похож на Отелло, которому, вопреки замыслу Шекспира, Яго сказал, что Дездемона верна, соскучилась и ждет.
– Слышите, что Юра говорит? Я ж в Москву еду! Все посмотрю. Красную площадь и все кругом. Там же люди… ого! Кофту вам, мама, куплю зеленую и Кате гостинца и хлопцам. А за телятами кто? – спросил он меня без перехода.
– Председатель сказал, поставит хорошего человека.
– Ну, то ладно. А то знаешь… Когда я пасу телят, так аисты, как они ходят возле стада, словно помогают мне пасти. Люблю я пасти и косить люблю… И за плугом – это же самая лучшая физкультура.
– То-то ты к ночи от этой физкультуры ногами дрыгаешь, – говорит Мария.
Катя смеется.
– Гектар вспахать, так, наверное, я как пешком до Киева добрался.
– Ну да? – сомневается Катя.