– Ну до Дымера… Мне было четырнадцать лет, я семьдесят соток вспахал на конях. Носом, правда, кровь пошла…
К четырнадцати годам у него уже был двухлетний трудовой стаж и брошенная после четырех классов школа. В пятьдесят втором году умер дед Авксентий Примаченко, и старшим мужиком в их малой семье стал Федор. Пенсию Марии определили небольшую, рублей шестьдесят пять на старые… Тогдашний председатель Николай Моисеевич Диденко давал Феде подработать. Возить воду к движку. Работал он хорошо, и давали ему коней в лес съездить и доски на дом…
Потом пошел он учиться в вечернюю школу и стал на пять лет колхозным кузнецом. Работал, за мамой присматривал, картины рисовал, заканчивал десятилетку. «Та такое образование не особенное получилось».
Он приходил в одиннадцать часов из школы, где отсиживал после работы, и рисовал. Шестьдесят картин сделал, пока в кузнице работал.
…Когда маленький Федя сам ногами пошел, он уже не просился на руки. Видимо, чувствовал, что мать не может его носить. Сама едва двигалась с палкой или костылем. Да и куда ей было ходить. Вокруг война.
Мария вспоминает жизнь, хотя она целиком и не очень запомнилась ей. Горе и война запомнились и что было тяжело, будто душа под лед ушла. Знала она, что на фронте трудно, а под гнетом легко не бывает. Помогать ей никто не помогал, да и кто мог, если отец, первым вступивший в колхоз, и брат Петро, первый председатель того колхоза, прятались от фашистов по лесам. Федю отправила Мария к дядьке Савочке на хутор, а сама жила и горевала одна. И хоть верила Мария, что в войне наша сила победит, а без вести жила в тревоге аж до той зимней ночи, когда увидела сон.
Третий сон Марии приснился, когда немцы подошли к Москве. Будто вышла она на улицу, и все люди вышли, а над ними низко туча черная на все небо. И волнуются все, потому что как упадет та туча на людей – Страшный суд будет. А уж вдруг раскаленное солнце ударило в эту тучу, и в другой раз, и раскололась туча, а солнце пошло в гору, и пошло, пошло, и там уже греет где-то, а нам холодновато пока. А там греет…
И поняла Мария, что немцев солнце победит и надо теперь ей ждать, когда оно станет греть на Украине, а только ждать предстояло еще чуть ли не два года.
И еще был сон про лебедей, гнавших черных птиц, и нарисовала она тот сон в картину. Это было уже накануне освобождения, но о приближении наших Мария знала и без сна. Больше лютовать стали немцы… Петра-пивовара, брата Ивана – в яму. Восемьдесят человек положили в яму в райцентре Иванково.
Мария Авксентьевна опустила голову:
– Ой, лихо, лихо! Люди, что вы творите? Не люблю войну… Кабы все люди взялись за землю, а не за те ломаки (палки) дурные, какими бы они были гордыми да богатыми. Разве тем, что на земле или возле дела, надо воевать? Гнать велики гроши на то клятое оружие? Кто к войне зовет, тот обороняет себя от своих людей. Он для себя все значит и других собой дурачит, – заключила Мария, словно подписала одну из своих картин.
Катя бросила возиться и стояла задумчиво у окна, глядя во двор на сынов, таких же добрых и красивых, как сама она и Федор. Они чистили мотор мопеда, который испортил Федор, насыпав в бак сахар, чтобы Петя, мотаясь по шоссе в другое село к девушке, не попал ночью под машину. Когда диверсия раскрылась, я думал, будут спор и ссора, но Петя, мягко улыбаясь, сказал:
– Вы ж, батько, больше не кидайте в бак сахар!
– Ага, – ответил Федор.
Катя вышивает ришелье. Все время, что не ухаживает за Марией и детьми, не ходит за скотиной, не возится в огороде, не стирает, не варит, все это время Катя сидит за швейной машинкой и вышивает узоры на белом полотне. Долгое время ей не разрешали работать дома и давали большой план, а тут забота: что стар, что млад, что Федя… Принесла она раз из аптеки пластырь от мозолей, которые Федор нахаживает за телятами, а он боится лечиться, говорит: «Ноги пусть устают, это ничего, я за руки опасаюсь, чтобы потом около кисточек не было плохо».