Но это слова. На руках у Феди такие же мозоли, и она переживает, что устает Федя от колхозных дел и некогда ему бывает не только рисовать, но и придумывать картины.
– От это нет! – решительно отвечает Федор. – Мне ж картины в голову приходят на работе, в поле. А бывает, ночью встану – Катя знает – план складывать. Приходит, и все! И вообще: мне что художество, что колхоз – разницы нет, а вот на производство меня не тянет. Там земли нет, в одном дворе надо работать. А тут всё я переделал и все меня за это любят. Вот давай, я запрягу коней и проеду селом. Двадцать человек скажут: «Федя, вспаши мне…» От как любят.
Он правда вспашет лучше всех, и подкует, и дом поможет сложить, и все с удовольствием и без всякого ощущения, что кто-то задолжал ему за помощь. Да он и не думает, что кому-то помог. Женщины – те скажут: «Кто в селе дом складывает, там и ты на стропилах сидишь, топором машешь, а тебе кто помогал?» Федя засмеется, отмахиваясь:
– Для меня ж это удовольствие. Надо все любить, чтоб получалось хорошо. А я люблю и колодец выкопать, и пахать, и косить, и дерево посадить. О! Что за Украина будет без садов.
Я вспомнил, как весной повел меня Федор в сад показывать, как он «прищепил» на антоновку полдесятка других яблонь, и грушу, и сливу (а может, и вишню). Оно ж цвести будет сколько времени, восхищался он, и интересно! Он ходил по цветущему саду и рассказывал, что картины надо поставить под деревья и это будет правильно, потому что все, что он с мамой рисует, отсюда, от природы, и берется.
Я запомнил эту Федину мечту и обещал на выставке в Москве сделать так, чтоб его картины «паслись на природе».
Дядьку Петра хоронят. В день, когда я уезжал из Болотни, хоронили дядьку Федора – Петра Авксентьевича Примаченко. Организатора и первого председателя болотнянского колхоза. Собравшиеся на похороны были большей частью пожилые люди, помнившие красивую душу и добрые дела дядьки Петра. Это он посадил сады в Болотне, поднял хозяйство. С первым ударником, своим отцом, вылепил бюст вождя и поехал телегой в Иванков, а там в день Первого мая несли они на носилках бюст на демонстрации (как в Киеве), он же и павлинов двух купил и выпустил для красоты на колхозный птичий двор.
– Поучительный был человек, – сказал сосед Петра Максим Харитонович. – За колхозную коровку переживал больше, чем за свою. Федя – тот тоже чуть было не утоп с конями за общественное имущество.
Вечером Федя провожал меня из Болотни в Москву. Мы обговаривали все условия его приезда: кто будет телят пасти, кто коня накормит…
Татьяна Трофимовна Данько взяла на себя труд доставить на районном автобусе пятнадцать Фединых картин в Киев, где погрузят громоздкие работы на трейлер и отправят с оказией в столицу. Работы Марии Авксентьевны я уже передал в ЦДХ, где их оформлял в рамы замечательный мастер Вячеслав Никандрович Шабалов… Билет и гостиница заказаны.
Федор едет в Москву. Накануне открытия выставки Примаченко картины были развешены, телекамеры расставлены. Памятуя Федину идею о пасущихся картинах, мы с Савелием Васильевичем Ямщиковым при ясной погоде вынесли Федину живопись на залитую солнцем лужайку у Крымского моста и вместе со случайными зрителями подивились красоте и соответствию картин небу, воздуху, траве, реке… Мы готовились к завтрашнему приезду Примаченко.
А в это время Федор готовился к своему первому в жизни путешествию на поезде. Он постригся. Надел белую нейлоновую рубаху, майку под нее, пиджак, шляпу. Портфель взял. Мария Авксентьевна очень волновалась, но понимала, что такая уж выпала Федору судьба, не возражала больше. В день отъезда выяснили, что старший сын Федора Петя тоже хочет ехать. Пусть, решили: всё одно! Петя сходил в соседнее село Обуховичи за кроссовками, белые штаны у него были… Все!
В Иванкове Данько дала путешественникам в провожатые Таню Барсименко. Втроем они сели в автобус и поехали в Киев, где собственный корреспондент «ЛГ» уже заготовил им билет на «быстром поезде». Дорогой из Иванкова Федор спрашивал у Тани, на что похож поезд. Как автобус, только на рельсах? И волновался: а милиция там есть, а доктор, а аптека?..