P.S. Через несколько лет после описанных событий Юрию Константиновичу Горелову придется покинуть Бадхыз. Он переедет в подмосковную Черноголовку в Институт экологии и эволюции животных. Отправится в Эфиопию, где докажет биологическую несостоятельность проекта водохранилища, в котором было заинтересовано наше Министерство мелиорации. Побывает в Монголии, где развенчает миф писателя и ученого Ивана Ефремова о таинственном животном алгой-хорхое, убивающем всех, кто к нему приблизится или дотронется. И создаст новую легенду, поймав вселяющего священный ужас гада руками и повесив его на шею.
Будет бороться в своей Черноголовке с химическим загрязнением воды и добьется высококлассной ее очистки. Остановит строительство песчаного карьера, доказав его угрозу жилым домам…
Теперь Юрий Константинович выступает против выгодного для инвесторов строительства домов на лесных участках. Местные ученые заключают пари: кто победит?
Я ставлю на Горелова.
В фильмах Данелии есть презумпция доброты. Он цепляется за своих героев, как за спасительную соломинку, и удивительно, что она выдерживает. И мы цепляемся и висим гроздьями, по многу раз просматривая его фильмы. Он учит видеть обаяние жизни. В его картинах нет ни одного положительного героя, но все не безнадежны.
Из чего он их складывает?
Я представляю, как они с другим невероятным сказочником Резо Габриадзе придумывали жизнь героям «Не горюй!», «Мимино», «Кин-дза-дза», и сожалею, что в ту пору не был с ними так дружен, как теперь, когда они фантазируют поодиночке.
Данелия не похож на своих героев. Он тих и замкнут. Уединение – собственный выбор. Одиночество – выбор обстоятельств. Он большей частью сидит дома, читает книги, сочиняет музыку, рисует и придумывает сюжеты для сценариев, которые с легкостью сам же опровергает. Тем не менее, во многих поступках его героев можно узнать черты поведения Георгия Николаевича.
Софико отправляет Бенджамена и своего мужа Луку свататься к красавице. Они выходят на мост, и тут Бенджамен предлагает пойти в духан перед важным шагом. Деверь отказывается.
– Нет! – уверяет Бенджамен. – Пить не будем! Просто посидим.
Чем это закончилось, вы знаете.
Георгий Николаевич (тогда Гия) влюбился в некую даму, прекрасную и недоступную. Долго, безуспешно ухаживал за ней и в конце концов добился благосклонности. К свиданию он готовился с волнением и предчувствием радости долгих и серьезных отношений. Даже цветы купил. Подходя к дому, который находился на Маяковке, над бывшим тогда магазином «Грузия», прихватил в этом самом магазине бутылку коньяка «Енисели» просто так. Для букета. («Пить не будем. Просто посидим».)
Дама его ждала, однако Гия столь долго мечтал об этом моменте, что несколько оробел. И для храбрости выпил рюмочку. После другой, третьей робость постепенно уступила жизнелюбию.
– Хорошо сидим!
Эту фразу из «Осеннего марафона» он, возможно, и не произнес, но подумал наверняка. Неприступный предмет его долговременного обожания был на расстоянии вытянутой руки, но рука была занята стаканчиком. Вечер складывался как нельзя лучше, да и ночь обещала радость, и Николаич решил ее не оттягивать.
– А теперь давай поедем во Внуково, там ресторан работает круглые сутки. Посидим хорошо. Наверняка увидим кого-нибудь из друзей.
– Лучше останемся здесь, – сказала слегка фраппированная таким поворотом событий долгожданная прекрасная дама.
– Ладно, – согласился Гия, – тогда я поеду один.
У него была замечательная компания – Геннадий Шпаликов и Виктор Конецкий. Они могли говорить и выпивать ночами и работать без сна.
Мы с ним тоже выпивали, и это, по-моему, тоже смахивало на сюжет из любимого фильма. Он поднимался на один этаж нашего дома на Чистых прудах, в комнату, расположенную строго над его квартирой, и аккуратно спрашивал, нет ли чего-нибудь выпить?
Было, граждане! Поезд № 14 Тбилиси – Москва ходил исправно. Мой друг, актер Гоги Харабадзе, снявшийся к этому времени в фильме Отара Иоселиани «Листопад» (про вино и жизнь), загружал ящики с «Цинандали», «Гурджаани», «Мукузани» (не перебивайте! дайте повспоминать всласть), «Твиши», «Тетра», «Манави» (ах, «Манави»!), «Напареули», «Ахашени», «Оджалеши», «Кахетинским», «Саперави»… и отправлял в Москву, чтобы во время набегов на столицу с Мишей Чавчавадзе, Лело Бокерией… не пить всякую ерунду. Ящики стояли на лестнице черного хода.