Мы с Георгием Николаевичем садились за стол в кухне или на балконе, где, впрочем, была опасность, что кто-нибудь, пусть не в синем халате магазинного грузчика, но столь же страстно желающий выпить, как герой Брондукова, закричит снизу:
– Афоня! Николаич! Михалыч!
Мы наливали и начинали (комплиментарно) выбирать трех лучших режиссеров мира. Не по порядку. Просто тройку. Вина было достаточно, а тема неиссякаема.
– Так, – начинал Данелия, – Феллини, раз! Теперь ты говори.
– Данелия, два!
– Нет, дорогой.
– Да, дорогой.
– Давай без меня. Конечно, некоторые фильмы я снял неплохо.
– Гениально, дорогой. Кто лучше тебя снимет…
– Многие… Ну, кое-кто все-таки есть… Хотя и я.
– Конечно, дорогой.
Полная стенограмма дебатов, к сожалению, никогда не будет опубликована, потому что ее нет, но смысл многочасовых обсуждений сводился к тому, что всякий раз надо было выбрать лишь третьего. Не буду этих третьих называть. Стенограмма закрытая.
Важно, что первым всегда был Федерико Феллини единогласно. Мы пели музыку из его фильмов. Негромко, но Гиина жена Галя слышала нас отчетливо и запирала дверь, которую мы без труда потом отжимали топором.
В моей жизни великий итальянский маэстро существовал как автор великих и понимаемых мною картин. В жизни Данелии – еще и как реальный человек, восхищавшийся искусством Николаича. Феллини очень нравился фильм, в любви к которому я уже признавался, – «Не горюй!», и это свидетельствует о неиспорченном вкусе маэстро.
А вот Сергей Параджанов этот фильм недолюбливал, что, разумеется, не говорит о его скверном вкусе. У него был вкус замечательный, но иной. Он любил другую картину Данелии – «Совсем пропащий». Сказку про Америку и Гека Финна, снятую тонко, без фальши, смешную и грустную, с великолепными Леоновым и Кикабидзе.
Когда Параджанова посадили в тюрьму за несовместимость с советским образом жизни, он продолжал там творить. Материала для его феноменальных коллажей было мало. Не было вовсе. Фильмы ему и на свободе не давали снимать, не то что в заточении, а молоко, как человеку нездоровому и за которого вступился весь культурный мир, все-таки полагалось. Крышки из серебристой фольги он прятал и алюминиевой ложкой выдавливал на них дивной красоты рельефы. Несколько таких рельефов он во время свидания передал на волю, чтобы их отправили Феллини и Тонино Гуэрре.
Те, получив подарок, не стали спорить, кому он принадлежит, а сходили к ювелиру, который отлил по Сережиной крышке три серебряные медали. Одну Федерико, другую Тонино, а третью кому-нибудь, кто не испортит компанию.
В это время в Италии шел фестиваль, куда наши привезли «Не горюй!». Но жюри не дало ей приза. Тогда два корифея мирового кино достали третью серебряную медаль и вручили ее Данелии. Эта премия, которой он очень дорожит, называется «Амаркорд».
Потом Данелия рассказал эту историю Параджанову.
– Я получил сделанную тобой медаль за фильм, который ты не любишь.
– Хорошо, Гия, считай, что от меня ты получил ее за «Совсем пропащего».
Георгий Николаевич Данелия снял семнадцать картин, но я вспоминаю их не все. Потому что разговор так складывается. Он мог бы сложиться иначе, и тогда мы беседовали бы о фильмах «Путь к причалу» (где он подружился с достойным писателем и моряком Виктором Конецким и замечательным композитором Андреем Петровым), о «Я шагаю по Москве» (с юными Никитой Михалковым и Евгением Стебловым), о «Сереже» с Сергеем Бондарчуком, которого Данелия любил, уважал его необыкновенный дар и не изменял их дружбе. «Слезы капали» мы не упоминали. Прервем перечень, а то он превращается в прием, который в вежливой форме напоминает читателю о фильмах, которые он помнит и без меня.
– Разрешите посоветоваться с семьей, – говорит Травкин, которого играет Леонов в фильме «Тридцать три», сопровождающему в «Чайке» перед отлетом героя, с лишним зубом во рту, в иные миры. И, получив от жены кальсонами по морде, говорит, как только и может сказать Леонов в фильме Данелии: «Семья согласна!»
Читатель согласен – не надо пересказывать фильмографию Георгия Николаевича, его награды и призы.
Все шло удачно… До одного дня все шло, в общем, удачно.
Там, в «Тридцати трех», есть кадры, когда семья Травкина по телевизору следит за улетом скромного специалиста по безалкогольным напиткам в бессмертие. На полу перед экраном сидят два мальчика. Один из них Коля – любимый сын Данелии.
В только что снятой «Фортуне» ближе к финалу в ресторане, где Кикабидзе (Фома) выпивает с Ильиным (Гариком), за соседним столом сидят девушки. Одна из них хорошенькая, круглолицая – Аленка, дочь Коли. Внучка Данелии.