Автомобиль с грохотом катился с горы. Мы прижались к борту: открытые двери кабины мешали выброситься. Удар был страшен, но спасителен.
Перед тем как покинуть обреченный автомобиль, Арслан успел вывернуть руль, и грузовик, врезавшись в фисташковую рощу, сломав несколько деревьев, остановился в трех метрах от обрыва.
Горелов сидел на земле, радуясь удивительному и счастливому исходу. С горы бежали успевшие выпрыгнуть ранее помощник Горелова Миша Пылаев и Арслан:
– Живы? Живы?
Горелов поднялся и улыбнулся:
– Арслан-джан, сегодня мог быть большой праздник у браконьеров Серахского и Тахта-Базарского районов.
Арслан кивнул, сел на поваленное дерево и стал стругать палочку, чтобы заткнуть ею прохудившуюся тормозную систему.
– Обязательно могли убиться, – сказал он. – Жидкость вытекла. Пойду на кордон за подсолнечным маслом.
И он ушел – надо было ехать, а значит, и тормозить (пусть маслом).
Пока Арслан ищет нечто тормозное, у нас есть время вернуться в главную усадьбу заповедника, поселок Моргуновский, где живет Юрий Константинович Горелов с женой Раисой и дочерью Леной.
Внешне дом как дом и двор как двор. Есть и дворовая живность. Она состоит главным образом из серого варана, живущего в клетке для кур. (Эти здоровенные, в полтора метра длиной, чудища – предмет особой любви Горелова. Из двух десятков научных работ, опубликованных хозяином дома за последние пять лет, лишь варан удостоен трех публикаций.)
В комнате хозяина дома окна занавешены от жары. Потолок выложен сухими диковинными травами и кустами, осенняя лужайка вверх ногами (это постарался другой помощник – мирный и мрачный Слава Шалаев). На журнальном столе, сооруженном из старинного жернова, почта – дюжина свежих журналов и газеты. Письменный стол завален машинописными листами научных статей и рукописями, фотографическими кассетами и пленками. В углу армейская койка, застеленная серым одеялом. И книги. Очень много хороших книг: вдоль трех стен до потолка стеллажи, установленные на стеклянные банки из-под болгарских консервов, чтобы не лазали термиты.
Я вошел в дом, ожидая увидеть жилище благородного пирата или хижину «хорошего злого» ковбоя, а увидел кабинет ученого.
Мы сидим на топчане во дворе. Горелов говорит, я слушаю.
– Они привыкли к хамству и нахрапу, а натыкаются на мужика и теряются. И власть, и суд, и армия. Заповедник изъят из хозяйственной деятельности. А тут я приезжаю на кордон Кизыл-Джар у начала оврага, где группируются животные, и мне говорят, что туда на учения приехал технический батальон – пара десятков машин. Еду туда. Метров за триста оставляю машину и иду пешком. Вижу лагерь. Знакомый майор: «Здорово, – говорит, – ты что здесь делаешь?» – «Я у себя в заповеднике, а ты?» – «Выполняю приказ командования. Приехал новый начштаба, мудак». – «Уезжайте, – говорю, – а то будут неприятности». – «Чем больше будет скандал, тем ему больше достанется. Давай я любой протокол подпишу. Пошли пить чай в штабную машину». Я отстал и, перед тем как войти, покричал сычем – это была команда Гарманову ставить гвозди.
Тут же Горелов продемонстрировал мне крик сыча. Вероятно, похоже.
Одноглазый капитан Бащенко изобрел «мины» для браконьерских машин: вставляли гвозди в жестяные банки из-под овощных консервов «Глобус», заливали цементом и закапывали в колею. Получались маленькие заградительные ежи. Человека и зверя не поранят, а резину грузовика в хлам. Длинные гвозди забивать в твердый грунт шляпкой вниз придумал Горелов. Он же усовершенствовал это оружие, оттягивая в кузнице железнодорожные костыли.
– Пока Саша Гарманов ставит гвозди, пьем чай, мирно разговариваем. Вояка симпатичный, мы с ним потом в Кушке встречались, вспоминали. «Ну что, – говорю, – не уедете?» – «Нет, мы тут неделю-две будем». – «Это вряд ли», – говорю. Выхожу, подтягиваю шнурки и кладу под резиновый коврик ампулу синтезированного вещества, которое вырабатывает скунс. Безвредное, но тошнотворно вонючее, до рвоты, и не выветривается долго. Вернулся к машине, мы с наветренной стороны стояли, слышим шум в лагере. Порядок. А вояки от запаха хотели уехать, но остановились, нарвавшись на гвозди, и батальон пешком пошел к кордону. Учения закончились.
– И больше не заезжали?
– Эти – нет, – сказал Горелов загадочно.
На топчан, где мы сидели, впрыгнули два кота.
– Твои?
– Что? Нет. Приблудились и живут. Вот этот одноглазый – Флинт. Жуткий бандит. А этот ласковый – большой дипломат. Его зовут Киссинджер. Кстати, папаша его украл однажды живого петуха и нес так, что даже хвост не волочился. Чтобы следов не было… А где Лена? Ну ладно…
И тут откуда ни возьмись явилось маленькое коротко стриженное чудо: одуванчик на двух ножках. Шоколадные худенькие прямые плечики были развернуты, а глаза цвета загара смотрели очень внимательно. На девочке были желтенькие трусики, высоко подпоясанные белой резинкой.
Она была похожа на нечаянную радость.