Арьергард, который вели старшины, знавшие Бадхыз, добрался до кордона Кизыл-Джар. Здесь солдаты увидели закрытый шлагбаум, под которым стоял мотоцикл Бащенко с привязанной к нему овчаркой Цыганкой. Сам капитан для этого случая вынул стеклянный глаз, надев черную повязку на манер Кутузова, и облачился в военную форму с орденами.
– Вы проедете под шлагбаумом только через мой труп, – сказал он.
Старшины увидели объездную дорогу и, ухмыляясь наивности капитана, двинулись по ней. Она как раз и была «заминирована».
Армия материлась, но поражение не афишировала. Стыдно. Четыре человека парализовали приграничную дивизию.
Ночь застала нас на кордоне Акарчешме. Большие лохматые собаки, ошалевшие от ночной прохлады, гоняли забавы ради вокруг домика коров. Лошадь, бродившая рядом с кордоном, заразившись их энтузиазмом, погнала совсем по-собачьи в гору бычка. Хозяева вынесли на топчан чай с прилипшими к бумажкам конфетами.
– Ладно, спать!
Арслан, опасаясь змей и скорпионов, расстелил кошму в кузове. Мы с Мишей легли на топчане, не раздеваясь. Подошел Горелов и положил рядом с Пылаевым ружье, чтобы в случае необходимости его можно было найти в темноте так же удобно и быстро, как вставить со сна ноги в домашние тапочки. Вдруг нам повезет с браконьерами…
В темноте шуршали какие-то твари. Миша лежал рядом, не смыкая глаз. Он появился здесь, бросив Москву и свою безалаберную жизнь. Случай закинул его в Бадхыз. Горелов, определив москвича в охрану, натаскивал его внимательно и серьезно.
Ночью меня разбудил треск мотоцикла и дикий крик. Пылаева рядом не было. Я услышал голос Горелова:
– Руку покажи!
Свет фонаря полоснул по рукам пассажира.
– Кончай причитать! Это не гюрза, а скорпион. Не умрешь. Поболит до утра и перестанет.
Мотоцикл уехал. Подошли Горелов и Миша.
– Испугался?
– Спросонья, – ответил я. – Дайте закурить.
– Я не курю… И не пью, – весело сказал Горелов. – Но в остальном я не хуже других.
С рассветом мы выехали на Керлекский родник. Надо было успеть до той поры, пока звери не потянутся на водопой.
– Вот здесь под деревом тебе будет хорошо видно, а им нет, – сказал Горелов, когда после часа ходьбы мы подошли к ржавому ручейку, сочившемуся в распадке.
Мы забрались под зеленую крышу и осмотрелись.
– Гляди!
Я повернулся к роднику, но Горелов показывал не туда. В полуметре от меня на земляной ступеньке лежали еще не пожелтевшая пачка из-под сигарет «Аврора», восемь чинариков и пустая бутылка. Мы сидели в норе браконьеров в тридцати метрах от водопоя.
Я смотрел на эти браконьерские чинарики, вспоминал виденный вчера путь, по которому через заповедник прогнали двадцать тысяч овец, – землю, лишенную растительности, испещренную оспой следов, безжизненную и страшную.
Вдруг Горелов тронул меня за плечо.
По косому солнечному лучу, едва трогая его копытами, скользили вниз златотелые круторогие архары. Их было семеро во главе с мудрым и мужественным рогачом. Они не видели и не боялись нас, они парили в спокойном воздухе и опустились у наших ног. Самки пили ржавую воду, а вожак стерег. Потом он, доверившись тишине, опустился на колени и припал к ручью. Он был беззащитен. Он зависел от нашей воли, от нашего благородства, от нашей мудрости, от нашей уничтожающей силы, как вся живая природа зависит от нас.
– Юра, – спросил я Горелова, когда звери, напившись, распластались над землей и взлетели по косогору. – Юра, но вся земля не может быть такой. Ты ведь понимаешь это?
– Конечно! Но я хочу, чтобы где-то оставалась земля такой, какой она была всегда. Человек должен помнить, что он часть всего этого…
Там, под деревом у родника, я понял, что собирается он жить на земле вечно, и поэтому она нужна очень надолго.
Из Моргуновки мы уезжали утром.
– Дай что-нибудь на память о Бадхызе, – попросил я Горелова.
Он пошел домой и вынес сверток.
– В Москве развернешь.
Развернув дома сверток, я увидел великолепный рог архара, пробитый браконьерской пулей.