Между тем мы жили. Он держал нас всех на своих руках, не прикладывая, казалось, усилий. Нет, не казалось. Все прегрешения и ошибки, все неточности поведения он принимал понимая. Я чуть было не написал «прощая», но это было бы неточно. Для того чтобы простить, надо ощутить вину того человека, которому ты отпускаешь грехи. В большом, красивом теле Миши не было органа, который ведал претензиями, обвинениями и обидами.
Мы, его друзья, ненароком пользовались этим.
Какая ерунда, а поди ж – сидит во мне всю жизнь. Договорились ехать к кому-то в гости в шесть часов. Торопились и, не дождавшись условленного с Мишей времени, уехали. Вечером он зашел и без всякого подтекста поинтересовался, хорошо ли посидели. Кажется, никто и не заметил, что поступили по-хамски. Миша бы дождался.
Чавчавадзе успешно работал со многими, может быть, со всеми известными грузинскими театральными режиссерами. Однако часто, даже после очевидной удачи, они искали для новой работы другого сценографа.
«Наверное, он имел какую-то определенную концепцию театра, и режиссеры не очень хотели иметь рядом с собой человека, обладающего собственными взглядами. – Роберт Стуруа, прославленный руководитель Театра имени Руставели, делает паузу, курит, потом медленно продолжает: – Или так мы избавляемся от совести, потому что театр – не очень святой храм, как говорят. И может, Миша мучил своим присутствием грешных. Но я хочу посмотреть на этого необыкновенного человека не только с позиции театра. Он был личностью, которая очень много сделала для жизни. Не совершая при этом никаких подвигов. Его присутствия было достаточно, чтобы мы чувствовали себя иногда немного неловко. Поэтому, мне кажется, его можно сравнить с какими-то святыми. Это не очень громко звучит? Ну да, он прожил жизнь, которую я бы назвал… все-таки святой. Другого слова не нахожу, хотя он был бы недоволен этим.
В русском театре его можно сравнить с Сулержицким, который словно не участвовал в создании МХАТа – и очень много сделал для Станиславского и вообще для русского театра. А потом исчез, повез в Америку духоборов и исчез. Я не был в Тбилиси, когда Миша умер, поэтому он для меня не умер, а исчез. Ушел куда-то, где, наверное, счастлив…»
Так хочется в это верить.
Гоги Харабадзе, знаменитый грузинский актер, дуайен нашей дружеской тбилисской компании, познакомивший меня с Чавчавадзе, с прекрасным архитектором Лело Бокерией, с отличным кинодокументалистом Колей Дроздовым, с Отаром Иоселиани, со всей Грузией, достал нам с Мишико путевку в Дом творчества композиторов в Боржоми. Целую неделю мы жили в бессмысленном номере «люкс», представлявшем одну огромную Г-образную комнату с балконом. Я сочинял какую-то ерунду, он не разгибаясь рисовал серию тбилисских домов, словно поданных к столу на тарелках с приборами. (Одну из этих работ Миша подарил Булату Окуджаве на 70-летие, остальные раздал без повода.)
Мы говорили о жизни и смерти, о любви и других отношениях между людьми. Ходили есть жареные грибы и ездили по окрестностям смотреть храмы. Он профессионально знал грузинскую церковную архитектуру, фрески и иконы, у него была своя идея консервации и реконструкции настенных росписей комплекса Давидгареджи, пострадавшего от современных вандалов и безумных военных, устроивших в непосредственной близости от памятника танковый полигон. Но об этом позднее. А пока был ноябрь, осеннее солнце и церковь Святой Марии в Тимотисубани. С открытой дверью и безлюдная.
У Мишеньки была действительно узкая для его грузного тела рука.
В Боржоми я прожил лучшую, полноценную неделю в своей жизни. Рядом с Мишей. Хотя он и «посапывал» немного. Ничего, я купил лыжную шапку и спал на балконе.
Утром он будил меня. Я надевал кроссовки и бегал вокруг дома. Мишико ждал меня, опершись на перила.
– Я тоже бегал, но… Потом мог восемь раз пообедать.
Он подходил к зеркалу, чтобы посмотреть, насколько похудел, пропустив вчерашний ужин.
– Ты сбросил, Мишенька.