Хочется верить Чечельницкому. И надо. Ничего, что идей на одну жизнь много. Это неординарная жизнь. Мне обаятельна попытка Альберта Михайловича пробить головой сферу полагаемого и взглянуть, что там, за ней. А вдруг там что-то есть?
– Есть, старичок! – слышу его уверенный, но тихий из-за болезни голос. Там, далеко в Мюнхене, в социальной больничке, он продолжал работать и бороться. Теперь и за собственную одинокую и необходимую жизнь.
Имеющие уши и близкодействующие мозги тебя слышат, дружище Алик!
Михаил Жванецкий в компании современных господ или просто людей отважно порой скажет: «А в молодости (лет тридцать пять назад) мы выступали для секретарей райкомов. Я читал, а Юра был тамадой». И некоторые взглянут на нас с ироническим интересом. Ишь ты, оказывается…
Впрочем, если собрание происходит в моей мастерской, оглянитесь на «стенку плача», где сфотографированы мои близкие, а теперь удалившиеся навсегда друзья, и посмотрите на Сережу Купреева, который бежит по Воробьевым горам с моим сыном, держа его за шиворот.
Он и есть «секретари райкома». А до того – первый секретарь Московского горкома комсомола и сын адмирала. Он был еще авиационным инженером, выпускником МАИ, но в этом для блюстителей чистоты промысла ничего идеологически сомнительного нет. Я заметил, что некоторые законодатели высоченного морального духа бывают очень требовательны к признакам породы, экстерьеру и чистоте демократической родословной (как на элитных собачьих выставках). Плакала моя медаль. Никто не выведет меня на подиум на поводке. Пусть им. Я о Сереже, общение с которым было подарком. Мы спорили, ссорились-мирились, обменивались «собственными» друзьями, расширяли общий дружеский круг, не нарушая его геометрию. Сердечный хирург Францев, теннисистка и телекомментатор Дмитриева, журналист Голованов, искусствовед Ямщиков добавились с моей стороны к тем, кого мы обрели раньше самостоятельно, как, скажем, Данелию, или Неёлову, или… (всех перечислять?).
С Купреевым меня познакомил Виктор Мишин. Он был старшим по автобусу, в котором группа поддержки и я, не аккредитованный корреспондент «Комсомольской правды», ехали в семьдесят втором году на Олимпийские игры в Мюнхен.
Дружелюбие и юмор Мишина, несмотря на выскакивавшие из него порой, помимо воли, ничего не значащие серьезные слова, породили симпатию, основанную на бескорыстии и, следовательно, на полной взаимной бесполезности. Впрочем, Виктор (который позже станет первым секретарем Московского горкома комсомола, а потом и ЦК ВЛКСМ) познакомил меня с Купреевым. (Так что насчет бесполезности я для красоты слога приврал.)
Чуть ли не сразу, я пригласил их на встречу с моим старым другом, великим трубочным мастером и певцом Федоровым, приехавшим из Питера. Алексей Борисович, служивший в Царском Селе еще до революции секретарем-ремингтонистом у генерала Петра Секретева (которого арестовывал сослуживец Федорова чертежник Владимир Маяковский), после старинных русских романсов, которые он пел профессионально, затеял с Купреевым спор о сути коммунистической морали и о вымороченности термина. Есть одна мораль, говорил Федоров, общечеловеческая, и она сформулирована в Новом Завете. Купреев долго сопротивлялся, а потом сказал: дед прав! И мы по маленькой выпили за прозрение.
Сережа был большой и крупный человек, образованный интеллигент, знаток театра и литературы, знавший сотни стихов наизусть, и серьезный меломан. Георгий Николаевич Данелия пригласил его на свой шестидесятилетний юбилей (к этому времени Купрееву оставалось жить два дня) и посадил за столом рядом со знаменитым композитором Андреем Петровым. Я, как и говорил Жванецкий, был назначен тамадой. Среди вечера ленинградец Петров подошел ко мне:
– Я плохо знаю московских музыковедов. Сергей Александрович – кто он?
– Бывший секретарь Бауманского райкома партии.
Бывший, потому что ни Ельцин, ни его предшественник член политбюро Гришин не признавали Купреева «своим». Купреев, будучи человеком чести и страсти, как-то на бюро Московского горкома партии вступился за невинно, с его точки зрения, наказанного человека. Гришин объявил свой вердикт, бюро одобрило, но и после этого Купреев выступил, отстаивая свое мнение. Поэтому первый комсомолец Москвы вместо взлета долго пребывал в глубоком запасе.
Я не стану описывать его карьеру, потому что она, на мой взгляд, не случилась. Мэр Москвы – это было место по нему. Он любил и знал город. И людей понимал и берег. Когда город сидел без воды из-за аварии, он собрал цистерны и поливальные машины, заправил их водой и они ездили от дома к дому, спасая обитателей от жажды. Ему нравилось быть полезным. Но из первых секретарей Бауманского райкома, которым он стал не сразу, его мягко спустили в заместители московской милиции, а потом и вовсе куда-то задвинули.