Из меня он не ушел. Из Гоги не ушел, из Лело, Коли… Я слышу его интонацию, любуюсь его пластикой, восхищаюсь изяществом и достоверностью мысли и не скорблю. За четверть века нашей дружбы у меня накопилось довольно изображений Михаила Давидовича Чавчавадзе. Они звучат, у них есть тон, свет и контур. Но нет объема. Без объема нет ни настоящего, ни будущего. Ах, Мишико!
Зачем после двух инфарктов ты ни на йоту не изменил жизнь, не поберегся? Хотел уйти целым, цельным? Как был?
Это не некролог, ребята, я не оплакиваю ушедших и не сочувствую оставшимся. Джелли Ролл Мортон в двадцать шестом году написал «Dead Man Blues». Там печальный повод, а музыка живая и не без радости.
«Миша был одной из красивейших личностей Грузии, – сказал Резо Габриадзе, – человек, абсолютно лишенный таких родных качеств, как зависть. Он редко говорил слово “я”. Предпочитал слушать о тебе. Он был интеллигентен до предела и с достоинством представлял великолепную фамилию Чавчавадзе, столь родную и для русского слуха. Миша был безукоризненным в отношениях, а прожил одну честную, красивую жизнь художника».
Такую жизнь невозможно создать. Ее надо получить. Это Знак Высокого Доверия.
У Мишико ничего не было. Ну ничего. Однако, сидя как-то за столом, он сказал фразу, на которую не имели права ни я, ни Гоги, ни Лело, никто из его друзей и знакомых: «Я живу в чужих домах, какие-то остатки старой мебели вокруг, и ощущение, что это тоже мне не нужно, что это совершенно лишнее, обуза».
А что нужно? Что же нужно, Мишенька?
Страсть, да?
Ну да.
Она была у Миши. Ум, образованность, благородный род, талант, терпимость… Все – и еще многое. Но главное – страсть.
Он ушел, не израсходовав рабочее тело жизни. Мы не насытились его любовью и добротой. Мы не дожили вместе.
Я часто терял. Не хватало душевной щедрости, цельности и широты. Обязательности внимания. Сгребая осколки зеркала, которые не отражали ничего, лишь блестели, я грустил о целом, о потере. У Миши же было точное ощущение сего дня. И ум, и душа его постоянно открыты всем странам света. Он, безусловно, печалился об утратах, но он их не вспоминал, а помнил. Без уныния, рефлексии и истязания души.
Он был замечательным учеником Создателя. По предмету «жизнь» у него была круглая пятерка. С плюсом. Рядом с ним было спокойно и надежно: он подсказывал, давал списывать, не составляя тебе труда подумать о его роли в твоей судьбе. Это было большим душевным удобством для таких людей, как я, головой и сердцем повернутых назад и почитающих потерю как наиболее сильно эмоционально окрашенную жизненную компоненту. Что у тебя есть, понимаешь, лишь когда этого уже нет. Чувство утраченного было самым мощным и цельным чувством, которым природа одарила вашего покорного слугу. Остальные тоже присутствовали, но в свите и на равных условиях. Получалась бесконечная альтернатива. Потеря требовала возвращения, возвращение тайно провоцировало потерю.
От меня ждали решительных действий. Я делал шаг, обозначая намерение. Этот шаг, ожидаемый или желанный, воспринимался как решение. Открой глаза. Распахни объятия! Но вместо счастья, которое было на расстоянии невытянутой руки, меня посещала мысль об освобождении.
…Однажды меня освободили. Я приехал на машине в Тбилиси искать утешения.
Винсент Шеремет – воздухоплаватель и бакенщик – в своих рифмах, которые я обильно цитирую, видимо, тоже переживал каждую потерю как последнюю…
Мы портим своим нынешним состоянием души и организма образ, который некогда привлекал наших друзей и любимых. Законные слова «ты изменился», если не прибавить сомнительной достоверности «к лучшему», означают правду. Но к Мише это не относилось. Он не терял своих совершенных человеческих качеств. И мог бы долго радовать. Только радовать. Но он ушел, а мы с поправками на изменение особенностей характера и условий пребывания остались.
Мишенька жил по потребности. У него была потребность жить. А часть из нас (и немалая) живет по возможности. Есть возможность – вот и живем.