Он был слишком хорош для партийного руководителя. Ярок, самостоятелен и романтичен. Да и ростом был слишком. Общался, с кем хотел, а не с кем надо бы по рангу. То он с Евтушенко часами беседует о поэзии, то с Ефремовым говорит о театре, то с Галей Волчек (это Купреев, кстати, помог «Современнику» получить здание на Чистых Прудах, а Олегу Табакову – подвал на Чаплыгина для «Табакерки»).
А уж как самоотверженно и честно он дружил. Старшие товарищи ему рекомендовали откорректировать связи, например с грузинскими друзьями, но он игнорировал добрые советы, считая недостойным из карьерных соображений отказываться от общения с теми, кого любишь.
Иногда мы с ним до глубокой ночи сиживали на кухне в беседах о стране и строе. «Ленина – не трогай!» – говорил он в начале разговора, а к середине я показывал ему на потолок и похлопывал себя по плечу, где должны бы быть погоны, дескать, аккуратней, могут слушать. Может, и слушали.
Он действительно какое-то время верил, что систему можно изменить, что идея справедливого общества осуществима. Позже я вспоминал Сережу, разговаривая с Александром Николаевичем Яковлевым, который прошел путь от пламенного большевика до последовательного и аргументированного антикоммуниста. Купреев, разумеется, другой, но он, будучи много и хорошо читавшим умным человеком, прекрасно ощущающим среду, в которой живет, понимал, насколько реальность расходится с его представлениями о прекрасном мире. И те, кто главенствовал над ним, знали, что он – понимает.
Его человеческий и организационный таланты, его ум и знания были востребованы после окончания партийной карьеры лишь однажды по инициативе тоже неординарного партийца Аркадия Ивановича Вольского. Назначенный разруливать тупиковую ситуацию после карабахской войны, Вольский, думаю, не без трудностей, пробил назначение Купреева в Степанакерт своим заместителем. Я несколько раз приезжал к нему и видел, каким поразительным доверием воюющих сторон пользовался этот человек.
Он выглядел лидером, всегда принимавшим верное решение, но был беспощаден в самооценках. После похорон мамы, к которой был очень привязан, сказал мне, что испытывает горе и одновременно облегчение: ушел человек, который знал все неточности его поведения, нравственные провалы, все его ошибки и проступки, за которые он таил в себе стыд.
Невероятный азарт жизни – вот что по-настоящему занимало Сережу. Участие. Участие в добрых и нужных делах, в жизнях окружавших его людей. Он накапливал их, а не достаток, к которому был равнодушен.
Сережа Купреев – комсомольский лидер, секретарь райкома – был одним из самых близких и дорогих мне людей. Его дружбой я дорожу. И жалею, что в дружеских застольях, бывая тамадой, говорил ему не так уж много добрых слов. Неловко было. А он нуждался в тепле.
Тамада парил над невиданным застольем.
Держа руку со стаканчиком так, словно обнимал весь покинутый мир, Мишико Чавчавадзе окинул улыбающимися глазами сидящих за столом и остался доволен: Галактион Табидзе, Вячеслав Францев, дальний Мишин и грибоедовский родственник Александр и его однофамилец Илья, Белла Ахатовна, Александр Сергеевич, Булат Шалвович с гитарой, Чабуа Амирэджиби, Слава Голованов, Аллочка Корчагина, Сержик Параджанов, Нико Пиросманишвили… Стол уходил в перспективу.
– Я говорил им там: какая разница, где быть? Еще не известно, чья компания лучше… Давайте выпьем за здоровье ангела, который охраняет крышу дома моих друзей!
– За тебя, Мишенька! – Мы сдвинули стаканы за своим столом: Гоги Харабадзе, Лело Бокерия, Сережа Юрский, Коля Дроздов, Гия Данелия, Сережа Бархин, Наташа Нестерова, Лена Нечаева, Алла Покровская, Отар Иоселиани, Алиса Фейндлих… Кто остался.
– Э, Юрочка! Сейчас можно немного покутить. Потом я начну делать зарядку, похудею и совершенно замечательно распишу вам закаты и восходы. А вы не торопитесь.
…Он украсил небо…
Не знаю, верил ли Миша Чавчавадзе в Бога, но то, что Бог верил в Мишу Чавчавадзе, я знаю наверное.
Кем он был на земле?
Он родился и прожил пятьдесят лет в Грузии художником, философом, другом и красивым человеком. Но это не ответ. Миша был маэстро жизни. Безукоризненно добрым. И любящим.
Любовь обрела в его сердце дом. На всю его жизнь. И еще Миша был четырехмерен: высок духом и глубок умом (одно измерение); широк в поступках и талантах (второе); близкий настолько, что все грелись в тепле, излучаемом им, и одновременно корнями своими уходящий в даль веков (это третье); и наконец, он существовал и существует ныне во Времени. В нашем, конкретном, и в том – не имеющем ни начала, ни конца.
После каждого инфаркта он, с неподражаемой пластикой держа стакан (неполный), рисовал мне свою (нашу) грядущую жизнь с новыми картинами, спектаклями, домом с мастерской, щадящим режимом и бесконечным общением…