– Слушай, Юра! «Мерседес» разбился, и я подумал, что это к лучшему. Сейчас Чавчавадзе приедет в Тбилиси на «мерседесе». Не глупость это? Надо от него избавиться.
На московской таможне мы спросили начальника, можно ли отдать им автомобиль. Начальник был нелюбезен и сказал, что таможня не покупает машины.
– Не надо покупать. Просто так возьмите.
– Грузин отдает «мерседес»?
Утром следующего дня вся таможня вышла смотреть на Мишу.
– Хоть колесо возьмите, – сказал начальник любезно, – аккумулятор новый.
– Нет. Все! Какой я счастливый.
Он был действительно счастлив.
Декларировать освобождение и освобождаться – совершенно разные действия. Как готовиться к жизни и жить. Даты, памятные дни, вехи во времени для Миши не имели значения. Он не прерывал процесса, не правил тризну над завершившимся периодом и никогда не начинал новую жизнь. Силуэты его изменений были расплывчаты, а рисунок пребывания на земле – точным.
Он ничего не заканчивал, потому что ничего не начинал. Он продолжал. Надо освободить себя от необходимого, потом можно отказаться и от того, что не нужно.
– Я утверждаю, что Миша был поэтом, несмотря на то, что он не написал ни одного стиха, – сказал мне Джансуг Чарквиани, написавший много прекрасных стихотворений. – Я благодарю его за то, что восходит солнце. Не знаю как, но этот процесс связан с ним. Он был настоящим. Великим. И это не так просто, как я говорю. Не знаю, как у вас, но мы, грузины, очень любим своих мертвых. У нас гениальны поэты, которым мы недодавали при жизни… С Мишей так же – и иначе. Я уважаю его живого и небесного. Нет разницы. И я не уверен, ушел ли он в действительности.
Все, что делал Мишико, было окрашено чистым светом. Даже юношеская криминальная история, о которой говорил весь Тбилиси.
Идея восстановления храма Давидгареджи (того самого, на танковом полигоне) требовала средств. У государства их не было, а у родственника Мишиного друга Темо были. Посчитав, что подпольными миллионами, украденными у народа, надо с народом делиться, Темо произвел экспроприацию, был пойман и посажен родственником в тюрьму. Хотя симпатии города были на стороне «налетчиков». Миша разработал план побега Темура с помощью веревочных лестниц и сам осуществил освобождение. Навыки прекрасного спортсмена (он был чемпионом Союза по фехтованию в командных соревнованиях) помогли провести операцию успешно. На следующий день они уже лежали на пляже в Батуми. Месяц беглец и спаситель скрывались, потом решили, что родственник и власть одумались. Темо вернулся в тюрьму. Меры по охране были усилены. Однако Миша придумал и второй побег. Дело закрыли. «Жалко мальчиков».
Лело Бокерия, друживший с Чавчавадзе с детства, предается со мной воспоминаниям: «Мишико прожил всю жизнь в романтических фантазиях. И даже после инфарктов ни один день не пропустил без того образа жизни, который сам себе придумал. Главное в его жизни – то, что он был абсолютно добрым и лояльным ко всем человеком. Никто не скажет, что был не понят Мишей. Он мог спорить часами, страстно и убедительно, но ни один спор не окрашивал отношения неприязнью. Это был его образ жизни».
«У каждого поколения есть символ, типичный представитель своего круга, – говорит актер Гоги Ковтарадзе. – А с Мишей наоборот. Он не был похож на нас. Он, может, был из другого времени, которого мы пока не знаем. При том, что он был совершенно реальный. Земной. И всегда говорил правду. Даже при этом у него не получалось обидеть человека. И он очень любил друзей».
Любил. И был верен дружбе даже в одностороннем порядке.
Поднимая тост, он как-то сказал, обращаясь ко мне:
– Я не знаю, какие у тебя сейчас отношения с… – дальше шел длинный перечень имен, – но все мои московские друзья – замечательные люди, честные, настоящие, которые прекрасно относятся к своему делу. Прости меня, но если человек не относится хорошо к своему делу и своим друзьям, он не сможет относиться хорошо и к более дальнему, и более высокому.
Более Дальнее и более Высокое (память и дух?) будут к тебе благосклонны, Миша.
Господи, какое это счастье – дружить с ними и любить их. Гоги, Миша, Лело, Коля, Отар… Как сложно отобрать что-то из этого счастья.
Один эпизод – и сворачиваюсь.
Миша получил путевку в Юрмалу в Дом творчества художников. Я приехал к нему в конце месяца его пребывания. Крохотный номер был уставлен огромными, невероятной красоты непросохшими холстами. «Скрипач», «Портрет Гоги Харабадзе», «Нана», «Крыши»…
– Как ты это повезешь домой, Мишенька?!
– Я их сниму с подрамников, сверну в рулон, а дома разверну и допишу кое-что…
Он никогда их не дописал. Холсты слиплись и погибли, но Мишу это не огорчило…
Мы ходили по мягким иголкам, по мелкому морю, мы строили планы. Они были прекрасны сами по себе. Когда Миша и я вернулись в номер, дверь была открыта. К ней с внутренней стороны шипом акации был приколот листок: